Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Ракитин подумал и махнул рукой.

— Чёрт с вами. Упрямый вы человек, доктор. Поставлю вас в крайней конторе, у западного пакгауза. С вами будут пулемётчики, при них и сидите. Только под ноги им не лезьте и команды слушайтесь. Хорошо?

— Хорошо, — сказал я.

День тянулся бесконечно. Я вернулся к себе, проверил инструмент, снова перебрал саквояж до последней склянки. Все на месте.

К вечеру за мной пришли.

Контора у западного пакгауза была низкая, тесная, заваленная пустыми ящиками. Я расчистил угол. Окна глядели прямо на двор бараков, на тот самый пустырь. Стекло я не трогал, только приоткрыл створку на палец, чтоб слышать.

Рядом, у окна, двое пулемётчиков. Молодые заамурцы, очень спокойные. Одеты в гражданское. «Мадсен» пока спрятан. Один из солдат жевал сухарь. Не торопясь, будто и не на дело пришёл, а отдохнуть. Другой постоянно глядел в окно.

Стемнело быстро. Огни в городе один за другим гасли, квартал погружался в черноту. Где-то далеко, у центра, ещё играла музыка из ресторана, и эта музыка делала тишину вокруг нас только глуше. Двор бараков лежал чёрный, мёртвый. Ни огонька. Будто и нет там никого. А там сидели двести человек и тоже ждали своей ночи.

Заморосило. Мелкий дождь зашуршал по толевой крыше, по лужам во дворе. Холод полез в приоткрытое окно. Пулемётчик, что жевал сухарь, доел, обтёр рот рукавом и начал вытаскивать пулемет из ящика. Второй помогал ему. Все молча, никто ничего не говорил.

Я сидел на ящике, в темноте, и слушал.

И тогда, сквозь шорох дождя, я услышал то, чего ждал.

Далеко, со стороны китайского квартала, в темноте заскрипели несмазанные оси. Тяжело, со стоном, гружёные телеги выползали из Фуцзядяня и катились сюда, к пакгаузам. Скрип приближался. Медленный, упрямый и неотвратимый. Пулемётчик у окна замер. Я нащупал в темноте рукоять кольта.

* * *

Глава 21

Сухарь у пулемётчика кончился давно. Он дожевал последний кусок, обтёр рот рукавом и затих, привалившись щекой к ящику. Второй не отрывался от окна. Я сидел на ящике, спиной к холодной кирпичной стене, и слушал, как падает капля с жестяного карниза над дверью.

Оси скрипели где-то у самого края слышимости и не приближались. То ли телеги ползли по грязи шагом, то ли мне это лишь мерещилось сквозь шорох дождя. Дождь шел мелкий, въедливый, будто и не дождь, а сырость, осевшая прямо из воздуха.

А ну как сорвётся. Эта мысль грызла меня весь вечер, и я гнал её, и она возвращалась. Привезут, не привезут. А ну как пронюхали, перенесли на другую ночь, или мы спугнули чем. Тогда сижу я тут дурак дураком, с кольтом за пазухой, а наутро заамурцы разойдутся по казармам, ругаясь сквозь зубы на того, кто поднял их на ноги. Сотни человек стянули. Трёхдюймовку поставили. Оцепление в две линии по всему кварталу. И всё с моих слов. С чужих, вернее, но язык-то мой.

Пулемёт стоял на сошках у самого подоконника, чёрный, короткий, с длинным магазином сверху, выгнутым, как серп. Мадсен. Заамурцы притащили его в ящике из-под инструмента и собрали. Магазинов при них была целая стопка, снаряжённых, и ещё россыпь патронов в подсумке. Тот, что у окна, держал ладонь на затворе и не шевелился.

Двор бараков лежал перед нами чёрный, без единого огня. Угадывался забор, длинные стены, а самих бараков почти не видать. Темнее темноты, и только. Где-то у центра города по прежнему пиликала музыка из ресторана.

Скрип все-таки приближался.

Несмазанная ось, тяжёлая, гружёная. За ней другая. Звук полз через темноту медленно, со стоном, будто кто тащил по грязи что-то живое, упирающееся.

Во двор вползали телеги. Я насчитал восемь, крытых, заваленных поверху дровами, гружёных под завязку. Лошади шли шагом, тяжело, колёса вязли по ступицу. Возницы правили молча. Мне кажется, так не возят дрова.

И двор ожил.

Из бараков повалили люди. Не вышли, не высыпали, а будто проступили из черноты, разом, со всех сторон, бесшумно. Десять, двадцать, пятьдесят. Они не толкались и не переговаривались. Шли к подводам быстрым шагом. Простые рабочие так не ходят. Несколько человек начали разбирать дрова.

Вот оно. Сейчас начнется. Весь расчёт на том и стоял, чтоб взять их в тот короткий миг, когда телеги уже разворошены, а стволы ещё не розданы.

Где-то слева, на крыше, хлопнуло.

Над двором с шипением пошла вверх звезда, разгорелась и повисла, заливая всё мёртвым белым светом. За ней вторая, с другого края. Осветительные ракеты. Двор вынырнул из темноты весь, до последнего угла. Сотни людей, замерших над раскиданными дровами и стволами, ослеплённых, задравших лица к небу.

И сразу же раздался по-китайски голос. Громко и явно командой. Я по-китайски не понимал ни слова, но смысл угадал и без перевода. Что-то вроде «Стой. Окружены».

На миг всё застыло.

Десятки человек стояли в слепящем свете. Некоторые начали поднимать ладони кверху, и я успел подумать, что обойдётся даже без стрельбы.

Но тут кто-то заорал. Высоко, длинно, яростно. Будто даже завыл. И двор прорвало.

Все кинулись врассыпную. Кто куда. Часть бросилась к самим телегам, к стволам, которые лежали в дровах. Десяток-другой метнулся назад, в бараки, в чёрные двери, где, видать, было уже что-то припрятано. Оттуда захлопали первые выстрелы. Остальные просто побежали. В стороны, к забору, в проулки между пакгаузами, лишь бы прочь из света.

И тогда ударил наш мадсен.

Длинной очередью, наискось через двор. Со всех сторон, в несколько десятков стволов, забили винтовки. Заамурцы из оцепления, с крыш, из-за углов, из тёмных окон пакгаузов. Двор накрыло перекрёстным огнём.

Над головой цвиркнуло, ударило в кирпич за спиной, сыпануло крошкой за воротник.

Это была не схватка. Хунхузы падали, валились друг на друга, кто-то ещё бежал, кого-то отбрасывало пулей и крутило, кто-то полз к баракам. Световые ракеты показывали всё это абсолютно безжалостно.

За воротами ударила трёхдюймовка. Наверное, хунхузы, которые находились в бараке, проскочили туда. Грохот этого выстрела ударил на секунды по ушам так, что что другие выстрелы стали неслышными.

Потом в пулемете кончился магазин. Заамурец рванул пустой серп кверху, отбросил, потянулся за новым, и в эту секунду перед полураспахнутым окном появился хунхуз.

Здоровый, плечистый, куртка распахнута на голой груди. Руки в крови, похоже, пуля его зацепила, но не остановила. Может, под наркотиками и никакой боли не чувствует. Или