Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Он ударил по стеклу. Рама хрустнула, стекло брызнуло внутрь. В руке тесак. Широкий, в локоть длиной. Он не лез даже, а валился в окно, всем телом, чтоб рубить первое, что подвернётся.

И откуда ты такой взялся.

Думать было некогда. Рука сама подняла кольт, а палец нажал на спуск.

Грохнуло так, что в тесной конторе заложило уши сильнее, чем от пушечного выстрела. Из ствола плеснуло огнём. Кольт подбросило, отдача рванула кисть вверх.

Тяжеленная пуля сорок пятого калибра ударила хунхуза в грудь и отбросила. Он лежал под окном и больше не шевелился. Никакой опиум не поможет против такого калибра.

Снова застучал перезаряженный мадсен, продолжился винтовочный огонь. Теперь, похоже, в основном стреляли по бараку. Там спрятаться негде, тонкие доски ни от какой пули не защитят. Единственное, что не видно, кто где внутри.

Через несколько минут все закончилось.

Заамурцы пошли цепью, держа винтовки и револьверы. Полезли внутрь барака. Уже никто не стрелял. Уцелевших и сдавшихся вязали и сгоняли к стене. Принесли фонари, двор стал освещаться ими. Осветительные ракеты запускать перестали.

Тела лежали грудами, поодиночке, в грязи, на раскиданных дровах. Валялось оружие — несколько револьверов и ножей. Из телег ничего достать не успели. Кое-кто из лежащих ещё стонал и копошился.

Я спрятал кольт, вышел во двор и двинулся было к раненым, но заамурец с винтовкой придержал меня за рукав.

— Погодите, ваше благородие. Рано. Пускай сперва зачистят. Сунетесь сейчас, недобитый вам и перо в бок сунет. Они и подыхая кусаются. Дайте дело доделать.

В принципе, он прав. Я вернулся туда, где был, и тут же привели раненого. Занялся им при свете карбидной лампы.

Заамурец с пробитым плечом. Навылет, кость цела, повезло. Обезболить, зашить, перевязать. Все будет нормально, заживет. Дело знакомое, руки делали все сами. Один раненый у нас, получается. Засада сработала. Я снова вышел во двор.

Ракитин нашёлся у телег.

Шинель в грязи по локоть, он стоял над телегой и почесывал щеку.

— Люблю запах пороха по утрам, — сказал он не то мне, не то всем, кто находился рядом. — Богатый улов. Поосторожнее, пожалуйста!

Под сброшенными дровами и досками лежали винтовки. Длинные, в смазке, новенькие, в заводском масле. Я взял одну, повертел. На казённике мелкие чужие значки, иероглифы. Японская. Арисака. Рядом лежали револьверы, такие же новые, и патроны в небольших мешках.

А в ящике, переложенные опилками, лежали жёлтые бруски, плотные, тяжёлые на вид, обёрнутые промасленной бумагой. На крышке, по трафарету, чёрные иероглифы и поверх них цифры.

— Шимоза, — сказал Ракитин. — Японская взрывчатка. Говорят, сильнее динамита. Этой штукой они снаряды начиняют. Тут её, — он повёл рукой вдоль телег, — хватит поднять на воздух не склад, а полгорода. В общем, хорошо, что мы вам поверили. И опасно было. Если динамит от пули не взрывается, то шимоза, говорят, может, хоть и редко. Но обошлось.

Заамурцы между тем переворачивали трупы. Шли по двору, поворачивая лежащих лицом вверх, заглядывая каждому в лицо. Я так понимаю, искали главного.

Нашли его у самых телег, под грудой своих. Заамурец крикнул, Ракитин пошёл туда, и я за ним.

Там лежал кряжистый человек, немолодой, и пулемётная очередь прошла ему через грудь наискось, дырами в ряд. Лицо целое. Я нагнулся с фонарём. Будто и не совсем китайское лицо. Скулы шире, кожа темнее, и борода. Жидкая, клином, и в бороде этой явственно мелькала рыжина, какой у здешних не бывает почти никогда. Откуда он тут, когда ходили по бараку под видом санитарной инспекции, его точно не было.

Ракитин присел на корточки, рванул на убитом куртку. На груди, по тёмной коже, синела наколка. Зверь, вытянутый, остроухий, с длинным хвостом. Лиса.

— Он, — сказал Ракитин коротко и встал, отряхивая колени. — Рыжий Лис собственной персоной. Сколько за ним гонялись. Жаль, что убит. Живым он был бы дороже мёртвого. Ну да чего нет, того нет.

Он постоял, глядя на убитого, потом отвернулся. И сразу же помрачнел снова, будто вспомнил о чём поважнее.

— Лис это полдела, доктор. Он зверь известный, лесной. Сам бы он на склад с шимозой не пошёл и людей бы так не выучил. Тут чужая рука. — Ракитин стал говорить тише. — При нём кто-то точно был. Японец. Офицер, инструктор. Без него вся эта затея не складывается, я это нутром чую. И он, доктор, скорее всего жив. Такие под пули первыми не лезут, у них работа другая. Сидит сейчас среди пленных, тихонький, в синей куртке, и лопочет по-китайски не хуже здешних.

— Так найдите его.

— Легко сказать. — Ракитин повёл рукой в сторону, где у стены, под штыками, сидела на корточках толпа пленных, человек сорок, не больше, всё, что осталось от двух сотен. — Вон они. Поди разбери. Все в одинаковых куртках, все грязные, все косые. Молчат или китайщину разводят. Японца от китайца на глаз не отличишь, ежели японец того не хочет. А этот точно не хочет.

Пленных заставили снять обувь и поставили перед ними двух заамурцев с фонарями. Я подошёл ближе. Ракитин шёл рядом, и видно было, что дело это ему привычное и не особо-то любимое.

— Раньше их по ногам ловили, — сказал он вполголоса. — У японца от ихней обуви, от деревяшек этих, большой палец на ноге отставлен, врастопырку, и между ним и вторым щель. У китайца такого нет, китаец в матерчатой туфле ходит, нога у него обычная. Бывало, разуешь, глянешь, и вот он, голубчик. Да только они умные стали. Прознали. Теперь, ежели японец идёт под кули, он этот палец загодя притягивает к другим, бинтует, нитку наматывает, чтоб не отставал. Разуешь его, а нога как нога. Не подкопаешься. Битый фокус, доктор. Не работает больше.

Но я слушал и шёл вдоль сидящих, глядел на ноги. Сорок пар босых ступней, грязных, мозолистых, разбитых. Шёл медленно, светя себе фонарём под ноги пленным, и они отворачивались, прятали глаза. И почти все ноги были обычные. Пальцы как пальцы, сжаты плотно, как у всякого, кто весь век ходит босиком или в тряпье.

Почти все. На одной я задержался.

Сидел он почти с краю, ничем не приметный, втянув голову в плечи, как все. Куртка, грязь, коса. И ступни как у прочих, пальцы вместе. Но между большим и вторым, у самого основания, такое впечатление, было что-то не так.

Я присел на корточки. Пленный не