Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

— Надо посмотреть этого, — сказал я Ракитину.

— С чего вы взяли? — Подполковник нагнулся, поглядел. — Палец как палец. Сжат. Щели нет. Они теперь бинтуют, я же говорил.

— Бинтуют, но это не совсем может спасти. — Я взял ступню в руки не спрашивая согласия ее владельца. Пленный дёрнулся, заамурец схватил его за плечо.

— Глядите. — Я повернул ступню к свету. — Вот, на большом пальце. Видите полосу?

Я стер тряпкой грязь. По коже большого пальца, поперёк, у самого основания, едва заметно шла бледная вдавленная борозда. Чуть светлее остальной кожи, чуть продавленная вглубь. След от тугой перевязки.

— Это след, господин подполковник. От лигатуры. Он притягивал большой палец ко второму и держал так не один день. Кули себе палец не вяжет.

Ракитин хмыкнул.

— Складно. А ну как просто ногу натёр?

— Не натер. Глядите дальше.

Я раздвинул ему пальцы, развёл большой в сторону и поднёс фонарь к самому основанию, между пальцами. Пленный задышал чаще. Там, у корня большого пальца, кожа была не такая, как у всех. У китайца там кожа нежная, ходи он хоть босиком, хоть в обуви, потому что матерчатая туфля это место не трёт. А тут была пусть небольшая, старая, едва заметная, но мозоль. Такую набивает только одно. Узкий ремешок, который с малолетства режет ногу между большим и вторым пальцем. Ремешок от деревянной японской обуви.

— Мозоль, — сказал я. — Вот тут. У него с детства на ноге обувь с ремешком между пальцами. У китайцев такой обуви нет и не было.

— Похоже, — сказал Ракитин,

— Сейчас будет совсем похоже.

Я отпустил ступню, но саму ногу держал. Свободной рукой нащупал под коленом, в подколенной ямке, нужное место, мякоть, под которой проходит нерв. И ударил туда ребром ладони, коротко, сухо, как бьют молоточком по колену, только сильнее. Нога рефлекторно дёрнулась, голень подскочила, мышцы стопы на миг отпустило. И пока они были отпущены и человек не успел снова поджать пальцы усилием воли, большой палец сам собой отвалился в сторону. В своё привычное положение. Врастопырку, как ему и положено было от роду, с широкой щелью между ним и вторым.

— Вот, — сказал я. — Сам показал. Притягивай не притягивай, а мышца своё помнит. Двадцать лет в гэта не сотрёшь никакими перевязками.

Ракитин смотрел на эту ногу, на отвалившийся палец, и на лице у него проступало что-то вроде усмешки.

Он выпрямился, отступил на шаг, и вдруг рявкнул. Коротко, резко, по-японски. Слов я не понял, но интонацию ни с чем не спутаешь. Так на плацу подают команду.

И пленный немного дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но этого было достаточно. Он удержался, мгновенно справился с собой, но эффект неожиданности сыграл.

— Готов, — сказал Ракитин. — Вот ты и попался, голубчик. — Берите его отдельно, ребята. Связать, но не трогать, не бить, беречь как зеницу ока. Он дорого стоит. Он много чего расскажет.

Японца подняли, скрутили ему руки и увели в сторону. Он шёл прямо, не сутулясь больше, не семеня. Такое впечатление, что скрывать стало нечего. У двери он обернулся и поглядел на меня. Коротко, без злобы, даже скорее с любопытством.

Ракитин проводил его глазами, потом повернулся ко мне.

— Доктор, — сказал он. — Я нынче перед вами в двойном долгу. За склад и вот за это. Жандармское управление дороги вашей фамилии не забудет. И я не забуду. Понадобится что, идите прямо ко мне, минуя всех. Дверь будет открыта.

— Спасибо, — сказал я. — Пока ничего не нужно. Поспать, разве что.

Он засмеялся.

— Это да. Это всем нынче понадобится. Ступайте. Дальше без вас разберутся. И с ранеными бандитами.

Потихоньку начало светать. Я шел к себе. Харбин уже просыпался. На станции, за домами, загудел паровоз, ему отозвался другой. Где-то лязгали буфера, перекликались люди. Город начинал свой день и не знал ещё толком, какую ночь он проспал. Над пакгаузами тянулся дым, серый, низкий, нехотя расползался в сыром воздухе и не желал рассеиваться.

Участковый дом встретил меня холодом. В коридоре, на моё несчастье, торчал Завьялов. Он кинулся ко мне, едва завидел.

— Доктор! Вадим Александрович! Вы уже слыхали, что ночью-то делалось? — Он размахивал руками, глаза у него горели. — Война! Форменная война была! У реки! Жандармы, говорят, хунхузов положили целую армию! Сам японский микадо им бомбы слал, чтоб, значит, склады наши на воздух! Весь город нынче гудит, только и разговору. Вон, поглядите в окно, дым от пальбы ещё стоит, не разошёлся! И пушки, сказывают, палили! Среди ночи! Вы-то слышали пушки?

— Да что вы говорите. Надо же. — Я зевнул. — А я, представьте себе, спал как убитый. Всю ночь, а под утро пошел по делам. Дорога вымотала вконец, я и не помню, как голову на подушку уронил. Ни единого выстрела не слышал. Вот ведь спал.

Завьялов уставился на меня с искренним сожалением. Такая ночь, такие события, а человек проспал.

— Эк вас, — сказал он наконец, разочарованно качая головой. — Крепкие же у вас нервы, Вадим Александрович. Тут полгорода на ногах, а вы спите. Я бы так не сумел.

— Дорога, — сказал я и снова зевнул. — От дороги, голубчик, и не так уснёшь.

Я кивнул ему и ушёл к себе. Запер дверь. Вынул кольт, положил на стол, стащил сапоги, разделся и упал на кровать и мгновенно заснул.

* * *

Сложнейший дипломатический, правовой и информационный фон Русско-японской войны.

1. Дипломатический парадокс: Нейтралитет Империи Цин

Уникальность Русско-японской войны заключалась в том, что две империи воевали на территории третьего государства (Китая), которое официально объявило о своем строгом нейтралитете. Российский МИД прилагал колоссальные дипломатические усилия, чтобы удержать Пекин от вступления в войну на стороне Японии. Если бы жандармы или войска в тыловом городе без суда и без доказательств расстреляли 200 китайских подданных, это стало бы прямым актом агрессии против мирного населения нейтральной страны. Правительство императрицы Цыси, подогреваемое японскими советниками, могло использовать этот инцидент как повод для объявления войны или, как минимум, для официального требования вывести русские войска из зоны КВЖД.

2. Харбин не был просто станцией или грязным поселком. Это был фактический центр русской администрации в Маньчжурии, огромный, быстро развивающийся город. В Харбине постоянно находились иностранные военные агенты (атташе), дипломаты, коммерсанты и иностранные журналисты. В