Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

по всей форме, почерком старательным, хотя и с кляксами, и в ней прапорщик Бугаев, считая себя публично и тяжко оскорбленным неким зауряд-врачом Дмитриевым в ресторане «Ориент» при многих свидетелях, просил суд общества офицеров рассмотреть дело и признать за ним право на удовлетворение оружием.

Тарусов положил бумагу, снял пенсне и потер переносицу.

— Господи, — сказал он в пустой кабинет. — За что ты послал мне этого болвана.

Он был зол, и злость его имела причину. Японец напирал, и каждый день с фронта приходили цифры, от которых становилось тошно. Раненых везли тысячами, врачей не хватало отчаянно, на дивизию приходилось столько медиков, что хоть плачь, и за каждого хирурга теперь держались, как за золото. А тут извольте. Боевой, с позволения сказать, прапорщик, которого и под пулю-то еще не водили, желает застрелить врача. Во время войны, когда этот самый врач, может быть, через неделю ему же, Бугаеву, будет потроха обратно в живот укладывать.

Дверь без стука отворилась, и вошел полковник Загорский, командир полка. Грузный, седоусый, с лицом, которое за тридцать лет службы научилось не выражать ничего лишнего (то есть не выражать ничего вообще). Он бросил взгляд на бумагу в руке Тарусова и на самого Тарусова.

— Что это вас перекосило, Аркадий Петрович? Черта в окне увидели?

— Хуже, Иван Фомич. Дурака увидал. Нашего, полкового. Полюбуйтесь.

Загорский взял бумагу, прочел, шевеля губами, и хмыкнул. Долго молчал.

— Бугаев, — с отвращением проговорил он наконец. — Из запасных который. Я его помню. Здоров как бык… Это он с лекарем сцепился?

— С зауряд-врачом. С красно-крестовым. Понимаете, что выходит, Иван Фомич? Эти господа нам теперь дороже родного отца. Я вчера в госпитале был. Там один доктор чуть ли не на сотню коек, не управляется. А прапорщик решил, что хирургов у нас избыток, можно одного и в расход.

— Так велить ему забрать рапорт, и дело с концом.

— Попробовать можно, но приказать тут не получится. — Тарусов надел пенсне. — Похоже, что уперся, как баран. Честь, пишет, оскорблена. И ведь по форме все верно, бумага составлена правильно, свидетели есть. Если суд откажет ему без причины, он накатает жалобу выше, ославит полк. С этой публики станется. Дворянин без году неделя, оттого и носится со своим дворянством как дурень с писаной торбой.

Загорский сел, положил руки на стол.

— Скверно, — сказал он. — Отпустить нельзя, порядок есть порядок. Знаете что, Аркадий Петрович. Тяните оба конца. Вызовите вы их обоих сюда, и прапорщика, и этого вашего врача. Поглядим на людей, послушаем. Может, врач сам пойдет на попятный, извинится для виду, тем и закончим. А не выйдет миром, будем думать дальше. Но чтоб стрелялись, очень не хочется.

— Вызову, — кивнул Тарусов. — Обоих, к шести.

Он придвинул чистый лист и обмакнул перо.

* * *

Мой сосед сидел у меня на единственном стуле и пил чай из своего стакана. Заварку уважал крепкую, до черноты. День стоял пасмурный.

Завьялов был в ударе. Накануне он съездил по дистанции, на какой-то разъезд, и вернулся полный новостей и впечатлений.

— Вы себе не представляете, Вадим Александрович, что на линии творится, — говорил он, прихлебывая. — Бардак-с. Натуральный бардак. Я приезжаю, а у них на разъезде два состава встали лбами на одной колее, и ни тот, ни другой ехать не может, потому что стрелочник запил, а смотритель в отъезде. И стоят. Вторые сутки стоят-с! И никто ничего. Я телеграфирую в управление, а мне в ответ такое, что и повторить совестно. У нас, доктор, не дорога, а недоразумение какое-то. Японец потому и бьет, что у нас дубовые головы везде.

Я слушал вполуха, кивал. Человек он был незлой и одинокий, выговориться ему надо было, а мне это ничего не стоило.

— А еще, доктор, я вам вот что скажу, — он понизил голос, хотя в комнате нас было двое. — Воруют. Воруют так, что небу жарко. Шпалы, рельсы, провиант, все что плохо лежит. Подрядчики с интендантами в обнимку, и все сыты. А солдат потом без сапог по морозу…

Договорить он не успел.

В дверь ударили. Жестко, кулаком, не как стучатся в гости. Завьялов вздрогнул, чуть не расплескал чай. Я встал, отпер.

На пороге стоял солдат с бляхой на груди, штабной вестовой. В руке он держал конверт. Большой, синий, казенной бумаги, с сургучной печатью на обороте.

— Зауряд-врач Дмитриев? — спросил он.

— Он самый.

— Вам. От суда общества офицеров. Велено в собственные руки и расписаться.

Я расписался в его книжке огрызком карандаша, взял конверт. Вестовой козырнул и затопал вниз по лестнице. Я закрыл дверь, вскрыл печать ногтем. Внутри был лист плотной бумаги с орлом, и на нем казенным слогом предписывалось мне явиться к шести часам пополудни, в собрание такого-то полка, по известному мне делу.

Завьялов вытянул шею, разглядел и орла, и синий конверт, и сургуч. И побледнел. Он, оказывается, прекрасно знал, что значит синий конверт от суда офицеров. Стакан он поставил, и рука у него дрогнула.

— Батюшки, — выговорил он шепотом. — Вадим Александрович. Это… это что же. Это суд чести? Дуэль? Вас вызвали? Господи, да вас же застрелят! Они же все стрелки, душегубы, им человека убить что высморкаться! За что? Что вы натворили?

— Да ничего особенного, — сказал я, бросая повестку на стол. — Пьяному дураку высказал все, что думал, в ресторане. Он обиделся.

— Нагрубили? И из-за этого… стреляться? — Завьялов схватился за грудь, нашарил сердце. — Ой, плохо мне. Вадим Александрович, голубчик, да вы соглашайтесь на мировую! Извинитесь! Бог с ней, с гордостью, жизнь дороже! У них рука набита, а вы человек штатский, мирный, доктор! Он же вас как куропатку!

Я снял с гвоздя сюртук и надел. Оглядел себя в зеркале, поправил воротник.

— Илья Матвеевич, не хороните меня раньше срока, — сказал я. — Допейте чай, пока горячий. И не волнуйтесь так, вам вредно. Схожу, послушаю, что скажут. Может, и до стрельбы не дойдет. А если дойдет, так посмотрим, кто кого.

Завьялов глядел на меня, как на покойника, который почему-то еще ходит и разговаривает.

Я застегнул сюртук. Был спокоен, потому что ничего другого не оставалось.

* * *

Бугаев стоял перед командиром полка навытяжку, но не отступал от своего.

Полковник Загорский второй раз за разговор повышал голос, чего