Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Началось собрание. Заседали в большой зале, под портретами, и народу набилось изрядно. Слух о небывалой дуэли врача с прапорщиком разнесся по полку за день, и поглядеть на потеху сошлись многие. Седые штаб-офицеры с орденами, молодежь, гарнизонные знакомцы. Дело обещало быть забавным, а в осажденном войной Харбине забавы случались нечасто.

Меня посадили с одной стороны, Бугаева с другой. Он был трезв, выспался, и трезвый выглядел еще внушительнее, чем пьяный. Громадный, тяжелый, с короткой шеей и низким лбом. Глядел на меня через залу с тупой уверенностью человека, который привык, что его все боятся.

Мундир сидел на нем по-прежнему криво.

Тарусов открыл заседание. Огласил суть дела сухо, без прикрас. Кто кого, где, при каких свидетелях. Помянул рапорт, помянул право прапорщика на удовлетворение. Зала слушала с вниманием.

Потом он перешел к решению, и все навострили уши.

— Суд общества офицеров, рассмотрев обстоятельства, — читал Тарусов, — находит вызов прапорщика Бугаева по форме действительным, а честь его подлежащей удовлетворению. Однако суд принял во внимание особое положение второй стороны. Зауряд-врач Дмитриев состоит при Красном Кресте и по Женевской конвенции является лицом некомбатантным, неприкосновенным, не носящим оружия по своему званию. Принудить такое лицо к поединку на пистолетах суд не вправе, ибо сие было бы не дуэлью, а умышленным лишением жизни безоружного, что роняет честь самого суда и всего офицерского сословия.

По зале прошел говор. Кто-то хмыкнул, кто-то закивал.

— А посему, — продолжал Тарусов, повысив голос, — властью, суду чести предоставленной, суд назначает оружием поединка кулачный бой по английским правилам. В перчатках, при секундантах, до решительного исхода. Бой сей суд почитает за удовлетворение полное и достаточное, после коего никаких претензий стороны друг к другу иметь не вправе. Решение окончательное.

Зала загудела громче. Бой на кулаках, английский бокс, такого тут отродясь не видывали. Молодежь оживилась.

Бугаев слушал, и по мере того как до него доходило, лицо его расплывалось в снисходительной, почти сладкой ухмылке. Он-то ждал подвоха, ждал, что лекаря как-нибудь выгородят, отвертят. А ему вместо пистолетов, которых он, может, в глубине души и побаивался, подарили возможность забить ненавистного штафирку голыми руками. Своими, деревенскими, привычными. Лучшего исхода он и желать не мог. Вообще никакого риска. Песня!

— Согласен, — сказал он, и в голосе его звенело торжество. — Кулаками так кулаками. Это мне даже сподручнее.

Кто-то в зале засмеялся. Я промолчал. Молчание иногда стоит дороже всякого ответа.

Назначили на завтра, утром. Место выбрали глухое, манеж при казармах, пустой в этот час. Условились, что секунданты осмотрят перчатки (они, к счастью, нашлись), что распорядитель будет следить за правилами, что бьются по раундам, до тех пор пока один не сдастся или не сможет подняться. Все чин по чину. Ну, практически.

В секунданты ко мне пошли мои дорожные знакомцы. Тоже еще не уехали на фронт, я отыскал их через Тарусова. Горшков, Смирнов, Оболенский. Зуров в госпитале, вроде потихоньку поправляется, как сказали.

— Доктор, голубчик, да на что вы согласились, — бубнил Горшков. — Я этого Бугаева видал на плацу. Он лошадь с ног сшибет. Вы хоть драться-то умеете? Кулаком, по-настоящему?

— Немного умею, — сказал я.

— Немного. — Горшков покачал головой. — Ну-ну.

Один Оболенский в меня верил. Почему — наверное, и сам не знал.

— Я в вас не сомневаюсь, Вадим Александрович, — горячо заявил он. — Вы человек особенный. Я это сразу понял, еще в поезде.

— Спасибо, князь, — сказал я. — Хоть один меня не хоронит.

Манеж был длинный, низкий, пропахший лошадьми. Свет падал сверху, из пыльных окошек под крышей, ложился на утоптанный песок желтыми пятнами. Посередине расчистили площадку, обозначили ее, по краям встали зрители. Народу пришло немало, не столько секундантов, сколько просто любопытных, проведавших о потехе. Офицеры, несколько штатских, гарнизонная публика. Все ждали короткого и веселого зрелища.

Бугаев скинул мундир и остался по пояс голым. Тут он был особенно хорош. Туша, гора мяса, плечи в косую сажень, кулаки с голову. Деревенская неумелая сила, но силы этой в нем было на троих или больше. Он поигрывал плечами, поглядывал на меня свысока и ухмылялся.

Я тоже разделся до пояса. Рядом с ним я смотрелся не очень, что и говорить. Вдвое тоньше и легче. Зрители, оглядев нас обоих, заухмылялись и зашептались. Исход для них был ясен. Смирнов отвернулся, Горшков сопел, один Оболенский шептал что-то ободряющее.

Перчатки осмотрели секунданты с обеих сторон. Кожаные, набитые конским волосом, тяжеловатые, но честные, одинаковые. Мне затянули шнуровку на запястьях. Бугаев сунул свои лапищи в перчатки и сжал, проверяя.

Распорядитель, седой подполковник из гарнизонных, объяснил правила. Бить кулаками только в голову и корпус, ниже пояса нельзя, лежачего не трогать. Раунд по три минуты, между раундами отдых. Бой до сдачи или до того, что один не встанет на счет.

— Сходитесь, — сказал он и отступил.

Бугаев пошел на меня сразу, без затей. Набычился, поднял кулаки к лицу, как его, верно, учили на скорую руку, и попер вперед, чтобы достать, смять, закончить в один наскок. Замахнулся правой, широко, от плеча, со всей своей бычьей дури. Удар был страшный. Попади он, и все бы кончилось разом.

Не попал.

Я качнулся в сторону, и его кулак прошел мимо, где только что была моя голова, разрезал воздух. По инерции Бугаева развернуло, понесло, он чуть не потерял опору. А я уже стоял сбоку.

Стойка у меня была не та, что положено в эти времена. Ноги шире плеч, колени согнуты, корпус собран, подбородок прижат, руки у головы. Так в это время не дрались. Дрались прямо, грудь колесом, и тыкали кулаками с дальней руки. А я качался, перетекал с ноги на ногу, двигался.

Он замахнулся снова, теперь левой. Я нырнул под удар, пропустил кулак над головой и, выпрямляясь, коротко ткнул его прямым в лицо. Без веса, обозначил. Так, чтоб почувствовал. В виде наказания. Потому как если сразу лишить господина чувств — он может не понять. Перчатка чмокнула по носу. Бугаев мотнул башкой, удивился. До него начало доходить, что лекарь не так прост и больно дерется.

В зале притихли.

Бугаев разозлился. Кинулся опять, размашисто, замолотил обеими лапищами, осыпая воздух ударами, в каждый из которых вкладывал столько, что свалилась бы и лошадь. Но