Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов

— И Вернер, надо думать, уже нашёл виноватого, — предположил я.

— Нашёл, — Дорн даже не стал юлить. — Вас! Говорит, сосед строит против него козни, извёл землю колдовством или отравой, и требовал, чтобы мы это засвидетельствовали. Потому я и спросил вас напрямую. Хотел узнать ваше мнение по этому поводу.

Я рассмеялся, и смех мой был искренним ровно наполовину.

— Козни, значит. Это хорошо. Это он мне, выходит, комплимент сделал. — Я присел рядом на лавку. — Если тут кто и строил козни, то это как раз-таки Юлиан Вернер. Даже рассказывать устану, что он успел сделать.

— Охотно верю, — Дорн кивнул на поле за двором, где в сумерках темнели ряды мучника. — Человеку, у которого растёт такое, чужая земля без надобности. Но вопрос остаётся неразрешенным. Отчего у него мертвая пустошь, а у вас всё растет? Вы пользуетесь катализатором?

— Нет. И пользоваться не собираюсь.

— Совсем?

— Для проращивания семян, бывает, развожу щепоть в воде, замачиваю. И всё. В почву эту дрянь я не сыплю. Ращу на своём удобрении, торф с болот Бреннера, зола, перегной. Долго приходится с этим возиться, зато земля после урожая живее, чем до него. Можете взять пробы хоть сейчас, хоть через год.

— Возьму, — серьёзно сказал Дорн. — И у вас, и у Вернера, и на целине для сравнения. Здесь, в глуши, у меня нет необходимых реагентов, придётся везти образцы в Острог, а кое-что и в столицу. Но кое-что я вам скажу уже сейчас, без всяких реагентов. Картина у Вернера один в один повторяет центральный округ. Те же наделы-рекордсмены, те же годы на катализаторе, тот же конец. Раньше я думал, дело в истощении. Теперь начинаю думать, что мы пять лет сыпали в землю отраву и хвалили её за урожай.

— Об этом я вам и толкую, — подхватил я. — Соберите комиссию, магистр. Независимую, не от Общества. Пусть проверят, что катализатор делает с почвой.

— Соберу, — Дорн тяжело поднялся с лавки. — Обещал ведь. Пересмотр имперского удобрения дело небыстрое, у Общества на нём половина казны стоит, но протоколы у меня теперь есть. Ваш и Вернеровский. Два надела через межу, и на одном всё растет, а в другом нет. Наглядно вышло, Мейер. Нагляднее некуда.

Уезжали магистры уже в темноте. Крамер за весь вечер не сказала мне и трёх слов, зато забрала с собой две коробочки мучника, выписав расписку с печатью. Дорн на прощание пожал мне руку.

Я проводил повозки за ворота, постоял, глядя вслед, и решил, что к полям Вернера сегодня не пойду. Успеется. Утром съезжу в Преславицу, погляжу своими глазами, что творится в округе, а заодно потолкаюсь по лавкам.

Спал я в ту ночь как убитый, и даже плечо не помешало.

* * *

Преславицу я услышал раньше, чем увидел.

Ещё с холма, от развилки, до меня долетел гул, какой бывает на ярмарке или на пожаре. А когда телега вкатилась на главную улицу, стало ясно, что тут понемногу и то и другое.

У ворот Вернеровской усадьбы, той самой, в которой раньше жил Гулос, толпилось десятка четыре народу. Мужики в рабочих рубахах, бабы, возчики с кнутами за поясом. Поодаль выстроились обозные телеги, штук восемь, порожние, и лошади нервно прядали ушами от людского крика.

— … второй день кормят завтраками! Где зерно⁈ Мне на выселки везти подряжено! Задаток плачен!

На крыльце усадьбы маячил слуга в господской ливрее, помятый и несчастный, и повторял одно и то же, как заведённый:

— Господин сегодня никого не принимает! Расходитесь! Никого не принимает!

— А когда принимает⁈ — рявкнул здоровенный возчик. — Мы из-под Острога зарю встречали, чтоб сюда поспеть! У меня уговор на сорок мешков!

— Нет зерна, — устало сказал слуга. — Нету. Что мне, родить его?

Толпа взвыла. Я тронул телегу дальше, вдоль торгового ряда, и то, что я там увидел, понравилось мне ещё меньше крика у ворот. Полки в хлебной лавке стояли пустые. У лавки очередь человек в двадцать, и приказчик отпускал по полмеры в руки, а бабы переругивались в очереди. Народ сгребал всё, что лежало, впрок, и по рядам ползли те особые разговоры вполголоса, от которых до беды полшага.

— … говорят, у Вернера земля почернела… — Не почернела, а прокляли её. Со мной в артели мужик из центрального округа, так он божится: у них так же начиналось…

— Тихо ты. Какая разница, с чего. Ты муку взял? Бери, пока дают…

Я слушал, и внутри меня невольно передернуло. Один встал крупный надел, и округу залихорадило за три дня. А если встанут десять? А если, как в центральном округе, все?

У ворот усадьбы толпа вдруг качнулась и расступилась. По ступеням крыльца спускался человек, которого я узнал сразу, по добротному дорожному сюртуку и кожаному саквояжу.

Инспектор Отто Бауэр. Только от того уверенного в себе торгового человека, которого я встретил не так давно, осталась одна оболочка. Лица на нём не было.

Он увидел меня, и в глазах его мелькнуло что-то нехорошее, колючее, с ноткой язвительности.

— Господин Мейер, — он подошёл к моей телеге и криво усмехнулся. — Полюбуйтесь. Ваш сосед нынче в гору пошёл, а? Сегодня даже приказчика не выслал. Слуга с крыльца сообщил, что сделки не будет.

— Какой сделки?

— На полторы тысячи зиллингов, — Бауэр произнёс тихо. — Плуги, топоры, косы, скобяной товар, упряжь. Вернер заказывал под расширение, к будущей осенней вспашке. Я вёз этот заказ через полстраны, Мейер. Три обоза. Кредит даже под него взял. А теперь мне говорят с крыльца, что господин никого не принимает. — Он оглянулся на толпу и понизил голос. — Я в конторские книги не заглядывал, но я двадцать лет в этом деле. Когда у хозяина зерна нет, возчикам не плачено и ворота на запоре, это называется одним словом… И слово это я вслух здесь говорить не буду.

— И что теперь с товаром?

— А ничего, — он развёл руками, и саквояж качнулся, как маятник. — Продавать по мелочи? Кому? Единственный крупный надел в округе встал. Мужикам плуг не по карману и в сытый год, а сейчас они муку впрок метут, видали очередь? Везти назад, себе