Фантастика 2026-72 - Даниил Сергеевич Калинин

и увидел прямо перед собой трёх ошалевших гопников. С лопатами, кастетами в руках. Брови его подпрыгнули, а потом рот, укрытый жиденькой бородой, изогнулся в кривой улыбке:

— Тати, что ль?

Он скосил глаза на сидящего в яме Саньку, всё еще держащего перед собой ножик. И привычным спокойным движением вынул из ножен саблю (САБЛЯ⁈ У него была сабля!). В это время из дыры выбрался еще один человек. Совсем непохожий: длинный, нескладный и молодой. В ярком шелковом халате и совершенно босой. Только он в этой парочке явно не был вторым номером. Еще толком не оглядевшись, он сразу рявкнул:

— А ну, ниц пали! Наземь!

Перепуганный Шаха рухнул на колени, а его кореша сдали назад. Однако, когда первый — старший — мужик кошкой вскочил на бровку раскопа, и нацелил клинок на всех сразу, то грохнулись на землю и они. Даже не пытаясь убежать. Потому что от тигра или от медведя не убежишь. А перед ними были почти что тигры. От обоих просто веяло настоящими воинами; людьми, для которых убийство — обычная часть жизни. Санька отлично знал этот запах. Недавно… Нет, бесконечно давно и он сам пах так же.

Двое воинов обошли гопарей с обеих сторон и навели на притихшую братву клинки. Известю вдруг так спокойно стало. Он поднялся и, ничего не опасаясь, двинул к незнакомцам.

— Благодарствую, люди добрые, — неспешно сказал парень, невольно переходя на подзабытую манеру говорить.

Повернулся к старшему по возрасту мужику, дабы отвесить поклон по законам вежества, и замер с поднятой к сердцу рукой.

— Я знаю тебя?..

Сердце под ладонью гулко забухало. Он точно никогда не видел его, но лицо незнакомца было словно маской, натянутая на что-то совсем другое.

— Демид?

Мужик кашлянул судорожно. Оружная рука его обвисла вдоль тела.

— Это ты?..

— Я, Дёмушка, — Санька вдруг почувствовал острое жжение в горле, а глаза его часто-часто заморгали. — Что, трудно признать? Совсем я дрищ стал?

То ли плача, то ли смеясь, он кинулся вперед и в следующий миг утонул в широких объятьях своего выросшего и заматеревшего сына. На вдох (или на вечность) они оба забыли обо всём.

— Ну, будя, — голос сочный, властный (и малость раздражённый) оборвал идиллию. — Что с татями делать-то?

Известь оглянулся. Насмерть перепуганное хлебало Шахи грело душу.

«Смотрел бы и смотрел» — улыбнулся Санька.

Подошёл к своему врагу, сел на корты.

— Ты ведь чуешь: они убьют и поморщатся. Верно? — он слегка качнул пальцем острие нацеленной на Шаху сабли. — Вот туточки твоя смерть, Шаха. Глянь-ка… Непередаваемые ощущения, верно? Я дарю тебе жизнь. Как считаешь, жизнь твоя долга моего стоит?

Шаха часто-часто закивал.

— Пусть уходят, — Санька выпрямился и повернулся к нежданным спасителям. — Нет от них угрозы.

Гопники ползком, ползком убрались в кусты, а потом помчались по широкому соевому полю — только пятки сверкали. Даже шмот свой собирать не стали. Они и впрямь угрозы не представляют; к ментам заяву не напишут, да и в Хабаровске вряд ли теперь решатся отношения выяснять.

— Это знакомый твой?

Двухметровый верзила обратился к Демиду. Сын (господи, сорокалетний сын!) стоял всё ещё потрясённый от встречи, так что смог только растерянно кивнуть. Санька его отлично понимал… Тоже ведь оставил на Амуре совсем ещё молодого парня. Они сейчас, будто, местами поменялись.

Так хотелось побыть с сыном наедине, наговориться… Но настырная каланча не желала, чтобы ее присутствие игнорировали! Известь криво улыбнулся, подшагнул к незнакомцу и протянул правую руку:

— Сашко. Еще прозывают Дурным. Еще Ходолом и Шаци. Большим Ребенком тоже.

— И Сыном Черной Реки, — тихо прозвучало позади.

Верзила выпучил глаза. Руку в ответ не протянул, но, слегка растерявшись, произнёс:

— Петр.

Теперь настало время Саньке застыть. Двухметровый рост, черные волосья на пробор расчесанные, такие же черные и колючие глаза. Лицо вытянутое, но щечки припухлые. И непокорные усы.

— Петр Первый?

Обернулся на Демида, но оба спасителя непонимающе смотрели на чудом воскресшего (и омолодевшего) Дурнова.

— Петр Алексеич, царев брат, — уточнил Дёмка, подтвердив санькины подозрения.

Однако…

— Кажется, нам нужно многое друг другу рассказать.

Санька отвёл спасителей к уснувшему костерку, разлил по кружкам еще теплый чай из армейского котелка. И посыпались вопросы.

Дурной (а постепенно, с каждым словом сказанным «по-старому», Санька всё больше ощущал себя тем самым Дурным) рассказал сыну, что же с ним стало по пути домой. Как погиб он от рук палачей боярина Шереметева… И оказался здесь.

— А что это за «здесь»? — перейдя на шёпот, спросил Демид. — И почему ты юн? Это мир мертвых?

— Нет. Не дай бог, если в мире мёртвых по-прежнему будут разводить гопники. Это мой мир, Дёмушка. Мое настоящее, а для вас — далекое будущее. Отсюда, вот таким пацаном, незнамо как я попал в ваше время. Жил вместе с ундиканами, потом попал в ватажку Хабарова, а опосля… В общем, больше двадцати годков там прожил, уже в полной мере считал те места и то время своими. А как помер — получается, вышвырнуло меня обратно. Не спрашивайте как, сам не ведаю.

Спасители молчали. Понятно, что людям XVII века осознать сказанное непросто. Санька и сам не совсем осознавал.

— Да будя уже обо мне! — поспешил Дурной сменить тему. — Лучше объясните мне, как царь Пётр с простым черноруссом в паре оказался.

— Ну, твой сын не простой чернорусс, — нахмурился Пётр. — А я не царь.

— Как?.. Ах да! Федор ведь жив. Но как ты… вы… ты на Амур попал?

Царевич поведал, как сложно развивались отношения между Россией и Черной Русью, и как Москва решила поставить царёва родича над мятежной землей, дабы примирить. Санька слушал не столько о делах петровых, сколько о том, как же сильно свернула на сторону история. Но не ушло от него и то, как странно на слова севастократора реагировал Демид. То глаза опускает, то что-то досказать норовит, да сам себя сдерживает.

— Тааак… — неожиданно по-отцовски, по-командирски повернулся он к 40-летнему сыну. — Ну-ка, теперь ты реки.

Демид какое-то время молчал. Потом поднял на Петра виноватые глаза.

— Прости, государь, — и поведал Саньке (да, видимо, и царевичу тоже), как всё было на самом деле. Как лекарь Хун Бяо, он же Олёша, начитался записок Дурнова, как удумал «спасти» царёва брата и организовал