Фантастика 2026-173 - Александр Вольт

Я оглядел секционную. Взгляд зацепился за провода от монитора, за ремни, которыми можно фиксировать тело, за край металлического стола.

— Ремень… — пробормотал я. — Если взять брючный ремень…

Я посмотрел на живот покойного. Ремень был. Дешевый, из кожзама, с металлической пряжкой.

— Снимайте ремень, коллега, — скомандовал я. — И давайте искать что-нибудь жесткое, чем можно натереть кожу, чтобы вызвать посмертное осаднение и высыхание. Нам нужно сымитировать, что его задушили, а потом, возможно, повесили. Или просто удавили.

Крылов дрожащими руками потянулся к пряжке на животе мертвеца.

— А как же… как же кровоизлияния в мягкие ткани шеи? — спросил он, возясь с застежкой. — При настоящем удушении они должны быть. А у нас их не будет. Разрез покажет, что под кожей чисто.

— Верно, — согласился я. — Это будет наш прокол. Но наша цель — запутать. Если они увидят борозду, они обязаны будут её описать, сфотографировать, взять кусочки кожи на гистологию. Они потратят время. Они начнут сомневаться. А если мы еще и сломаем ему подъязычную кость…

В секционной повисла тишина. Хруст сломанной кости прозвучал в моем воображении слишком отчетливо.

— Сломать кость? — прошептал Крылов.

— Посмертные переломы отличаются от прижизненных отсутствием кровоизлияний, — сказал я жестко. — Но на рентгене, если они решат его сделать, перелом будет виден. И это станет железобетонным аргументом в пользу убийства. Пока они не вскроют шею.

Я подошел к шкафам и начал открывать ящики один за другим, ища что-то подходящее для нашей «художественной работы».

— Время идет, Александр Борисович. У нас меньше часа, чтобы превратить сердечный приступ в криминальную драму.

Я огляделся по сторонам, оценивая скудный арсенал, предоставленный нам организаторами. Шкафы ломились от стандартных хирургических инструментов: скальпели, зажимы, пинцеты. Все это годилось для тонкой работы, для вскрытия, но никак не для грубой имитации насилия. Нам нужно было что-то тупое, твердое и, желательно, цилиндрической формы, чтобы сымитировать давление пальцев или рукоятки чего-то тяжелого при переломе хрупкой кости.

Взгляд упал на нижнюю полку инструментального столика. Там, среди лотков, лежал старый, роторасширитель с массивными прорезиненными ручками и тяжелый анатомический молоток.

— Вот оно, — пробормотал я, взвешивая молоток в руке. — Не идеально, но сойдет. Рукоять достаточно узкая и жесткая. Если надавить точечно, можно сломать рог подъязычной кости, не повредив кожу слишком сильно.

Я повернулся к Александру Борисовичу. Тот стоял у изголовья стола, нервно комкая в руках ремень, снятый с покойного. Вид у него был такой, словно он сам собирался повеситься, а не имитировать повешение на трупе.

— Ну, кому выпадет роль палача? — спросил я, нарушая тягостную тишину. — У нас две задачи: сделать странгуляционную борозду, натерев шею ремнем до состояния пергамента, и сломать кость.

Крылов снова нервно сглотнул, и его кадык дернулся. Он посмотрел на молоток в моей руке, потом на шею мертвеца, и его передернуло.

— Я бы не стал… — отозвался он глухо, отводя глаза. — Ломать кости… это как-то… слишком физиологично. Я лучше поработаю с кожей. Тереть — это все-таки не крушить.

Я усмехнулся. В нашей профессии «слишком физиологично» звучало как оксюморон. Мы каждый день копаемся во внутренностях, пилим черепа и вынимаем органокомплексы. Но ломать кости руками, имитируя убийство — это действительно лежало в другой плоскости. Это действие требовало определенной жестокости.

Или силы воли.

Однако спорить времени не было. Но и брать на себя самую грязную работу просто так, по праву сильного, я не хотел. Пусть судьба решит.

— Бросим монетку? — предложил я, доставая руку из кармана под халатом.

Крылов посмотрел на меня с удивлением, но потом обреченно кивнул.

— Давайте.

— Загадывайте, — сказал я, балансируя пятирублевой монетой на ногте большого пальца.

— Орел, — сразу сказал Александр Борисович, словно надеялся, что двуглавая птица спасет его от необходимости хрустеть хрящами.

— Значит, моя решка.

Я щелкнул пальцем. Монета взмыла в воздух, сверкнув в холодном свете ламп, закрутилась серебристым волчком и со шлепком упала мне на ладонь. Я тут же накрыл ее другой рукой.

Медленно, как в плохом вестерне, я убрал верхнюю ладонь.

На меня смотрела цифра «5». Решка.

— Значит, перелом на мне, — констатировал я, пряча монету обратно в карман.

Крылов тяжело выдохнул, да так, что горячий воздух его дыхания, поднявшись из-под маски, мгновенно заставил его очки запотеть. Он снял их, торопливо протер краем рукава и водрузил обратно на нос.

— Тогда вы за это время соскоблите с пяток эпидермис, — скомандовал я, распределяя задачи, — и затем мы займемся его ногтями. А я пока займусь костью.

— Идет, — покорно согласился он.

Мы разошлись по рабочим местам. Крылов, вооружившись скальпелем, двинулся к изножью. Я же взял молоток, перевернул его рукоятью вниз и подошел к шее трупа с боковой стороны.

Теперь предстояло самое сложное. Технически тут все просто — сломать тонкую косточку у старика дело нехитрое, кальций уже вымыт, кости хрупкие, но вот морально… морально тут все не так однозначно.

Я смотрел на синюшную шею покойного. Кожа была холодной, покрытой редкой седой щетиной. Подъязычная кость находится глубоко, под мышцами, сразу над щитовидным хрящом. Чтобы сломать её так, как это происходит при удушении руками, нужно нащупать большие рога и резко сильно сдавить их или нанести точечный удар.

Я положил пальцы левой руки на шею, пальпируя анатомические ориентиры. Вот кадык. Чуть выше… Да, вот она. Подвижная, подковообразная косточка.

Внутри меня на секунду поднялась волна протеста. Это был человек. Да, мертвый. Да, ему уже все равно. Да, мы врачи, и для нас тело — это объект исследования. Но одно дело — вскрывать тело, чтобы узнать причину смерти, восстановить справедливость, дать покой родственникам. Это благородная цель, оправдывающая средства.

А здесь? Я собирался изувечить труп, чтобы обмануть коллег и выиграть конкурс.

«Терзаться нормами морали, когда стандартной процедурой является буквально расчленение? — ехидно шепнул внутренний голос. — Ты пилишь черепа циркулярной пилой, Громов. Ты достаешь кишечник метрами. Ты взвешиваешь печень и режешь сердце на ломтики, как колбасу. Чем это отличается?»

Ничем, ответил я сам себе. Абсолютно ничем. Это просто работа с биоматериалом.

Но голос не унимался.

«Да и к тому же, — он стал жестче, циничнее, — ты убил четырех человек, Громов. Четырех живых, дышащих