"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

систему валов-прессов, отжимающих остатки влаги. И финал — череда огромных, полых внутри чугунных цилиндров, разогретых изнутри все тем же паром. Бумага, огибая их, высохнет за считанные секунды. А на выходе гигантский нож, работающий от общего привода, будет рубить эту ленту на листы или, что еще лучше, сматывать ее в тяжелые рулоны, готовые для моей «Правды».

Откинувшись на спинку стула, я смотрел на набросок. На бумаге был настоящий промышленный конвейер полного цикла, основанный на технологии, которой здесь еще не существует.

Оставался один вопрос: деньги. Идти с этим к Головину в Казенный приказ? Утонуть в бумагах, унижаться, доказывать очевидное… Нет уж.

Я подошел к массивному, окованному железом сундуку, привезенному из Игнатовского. Щелкнул замок. Внутри, в аккуратных кожаных папках, покоилась вся финансовая отчетность. «Общая Компанейская Казна». То, что начиналось как фонд для железных дорог, разрослось в нечто иное. Прибыли от «холодильных ларей», от консервов, доля от Демидова, проценты от торговых операций Морозовых — все стекалось сюда.

Открыв главную конторскую книгу, я нашел итоговую цифру. Я создал параллельное министерство финансов, теневое правительство, чьи возможности уже сопоставимы с государственной казной. Вот она, моя настоящая сила.

Меня отвлек почтительный кашель у приоткрытой двери, возвестивший о госте.

— Его преосвященство, местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский, прибыли.

Яворский. Сейчас? Без предупреждения? Такие визиты случайными не бывают. Отложив конторскую книгу, я велел просить.

В кабинет вошел глава Синода, и вместе с ним в комнату проник едва уловимый, сухой запах ладана. Яворский подошел и обвел взглядом мой кабинет, словно оценивая его обороноспособность.

— Ваша идея с листками, как одинокий колокол на ветру. Звону от него много, вся Империя слышит. А придет буря, одна злая гроза — и сорвет колокол, и некому будет бить в набат.

Он говорил странными образами, я не понимал к чему он клонит и чего хочет. Хочет сам заняться информационной войной? Но у него нет таких мощностей. Понимает ли?

— У вас есть стены получше, ваше преосвященство? — спросил я, откидываясь в кресле.

— У меня — нет. У Церкви — есть. — Он развернул принесенную с собой карту, испещренную десятками крестов. — Троице-Сергиева Лавра под Москвой. Кирилло-Белозерский монастырь на севере. Соловки, что держат Белое море. Это крепости. С саженными стенами, верной охраной и веками отлаженной защитой. Чужак там — как бельмо на глазу. Ни один лазутчик не пройдет под видом богомольца дальше монастырских ворот.

Его палец заскользил по карте.

— Вы даете нам свои машины. А мы даем вам неуязвимые бастионы для них. И не только. Как вы повезете свои «летучие листки» в Архангельск или Астрахань? Долгими, опасными обозами, которые легко перехватить. Мы же будем печатать на месте. Указ для Сибири — в Тобольском монастыре. Для Дона — в Воронежском. Мы доставим ваше слово в любую точку Империи.

Он предлагал идеальную, готовую инфраструктуру. Безопасность. Логистику. И людей.

— В наших монастырях — тысячи грамотных монахов, — словно прочитав мои мысли, добавил Яворский. — Они умеют читать, писать и, что важнее, подчиняться. Из них получатся идеальные солдаты вашей бумажной армии.

Он замолчал. Предложение было безупречным. Слишком безупречным. Я ждал, когда он назовет цену.

И он не разочаровал.

— Взамен, Петр Алексеевич, я прошу немногого. Отдайте Церкви исключительное право на печать всех государственных заказов — от указов до ваших листков. Мы станем вашим единственным подрядчиком. Вашим голосом.

Вот оно. Голос. Он хотел получить монополию на информацию, стать главным рупором Империи. Этот тихий интеллектуал мгновенно оценил истинную силу информационной власти и теперь протягивал руку, чтобы забрать ее себе.

— Церковь веками жила подаяниями, — его голос стал жестче. — Просила у государей денег на ладан и новые крыши. Я хочу положить этому конец. С вашей помощью монастыри из богаделен превратятся в промышленные центры. Мы будем печатать книги и указы. Мы будем торговать, зарабатывать. Церковь станет силой, с которой придется считаться. Мы перестанем быть просителями, барон.

Передо мной был жесткий, дальновидный политик, мечтающий о возрождении былого могущества Церкви. Сделка с дьяволом, где в роли дьявола выступала сама история. Отдать ему главный идеологический инструмент — значило создать силу, способную поспорить за власть с самим троном и, однажды, повернуться против меня.

В голове завертелись шестеренки, лихорадочно просчитывая варианты.

Отказать? Глупо. Сделать врагом человека, держащего в руках души миллионов, — самоубийство.

Согласиться? Еще глупее. Отдать ему контроль над «Правдой» — все равно что вручить ключ от порохового склада пироману, искренне верящему, что он умеет управлять огнем. Ах да, он еще про «Правду» не в курсе, тогда и вовсе будет идеальное для него развитие событий. И логистика есть, и станки.

Я смотрел на этого умного человека. Нужна отсрочка. И контрпредложение. Что-то ценное, но не смертельно опасное. Что-то, что удовлетворит его амбиции, но оставит ключи от арсенала в моих руках.

Поднявшись из-за стола, я подошел к книжному шкафу. Оттуда на свет появились два тома: тяжелая, окованная медью Библия времен патриарха Никона и изящная книжица французских стихов, привезенная Дюпре. Оба легли рядом, прямо на карту Яворского.

Была у меня старая идейка, но она не сильно к спеху была. Что же, скормим ее ему.

— Ваше преосвященство, вы предлагаете мне могучую армию. Однако, прежде чем вооружать ее, давайте убедимся, что наши солдаты говорят на одном языке.

Недоуменно Яворский перевел взгляд с меня на книги.

— Взгляните. — Мой палец лег на витиеватую, трудночитаемую вязь церковнославянского шрифта. — Прекрасно. Торжественно. Но это — язык молитвы, язык для посвященных. А вот, — я подвинул к нему французский томик, — это язык торга, науки, приказа. Простой, ясный, понятный любому от короля до солдата. Их слово летит, как стрела, наше — тащится, как обоз.

Его брови сошлись на переносице: он уловил мою мысль.

— Не до букв сейчас, барон! — отмахнулся он. — Империя в опасности, а вы мне о красоте виньеток.

— Именно о буквах, ваше преосвященство. Именно сейчас. — Открыв обе книги на случайных страницах, я продолжил: — У вас, насколько я знаю, четыре печатных двора, и в каждом — свои, кустарные литеры. Одна и та же буква в Москве и Новгороде выглядит по-разному. Это не некрасиво, это хаос. Системная ошибка, которая тормозит все. Как мы будем воевать с Европой их же оружием, если наши «летучие листки» будут выглядеть для их глаз варварской абракадаброй?

Я вернулся за стол и