Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович

Телефон на покрывале завибрировал. Соня посмотрела — сообщение от Кирилла. «Привет, как день? Может, в пятницу сходим куда-нибудь?»

Кирилл. Аналитик из соседнего отдела. Приятный, вежливый, с широкой улыбкой и привычкой дарить ей кофе по утрам. Ухаживал второй месяц — настойчиво, аккуратно, с той терпеливостью, которая бывает у мужчин, привыкших к отказам. Соня ему не отвечала. Иногда — «спасибо за кофе». Иногда — «посмотрим». Ни разу — «да».

Она отложила телефон экраном вниз. Не сейчас.

За дверью раздались шаги — мягкие, шаркающие, мамины.

— Сонечка? Иди покушай. Папа через пять минут придёт.

— Мам, я не голодная.

Пауза. Мама стояла за дверью — Соня слышала её дыхание, ровное, терпеливое. Потом:

— Сонь. Иди поешь. Ты сегодня какая-то не такая. Что на работе случилось?

— Ничего не случилось, мам. Просто устала.

Ещё одна пауза. Длиннее. Мама хотела спросить ещё — Соня чувствовала это через дверь, через стену, через годы совместной жизни, в которых каждая интонация была прочитана и каталогизирована. Но мама не спросила. Ушла. Шаги удалились по коридору, и через минуту на кухне снова зазвенела посуда.

Соня посмотрела на фотографию.

Четыре года назад. Академия. Третий курс.

Она шла по боковому коридору корпуса «Б» — узкому, плохо освещённому, с трубами под потолком и запахом сырой штукатурки. Короткий путь к библиотеке, который она использовала, чтобы не ходить через главный холл, где всегда толпились старшекурсники. Папка с конспектами под мышкой, сумка через плечо, форма — застёгнута на все пуговицы, юбка ниже колена, ботинки уставные. Соня Игоревна, второй курс, отделение аристократического права, средний балл четыре и восемь.

Они ждали за поворотом.

Трое. Все старше, все выше, все — с фамильными нашивками на рукавах, которые в академии значили ровно то, что значили: «мой отец — граф», «мой отец — князь», «мой отец купит эту академию и закроет её к чёртовой матери, если ему захочется». Она знала их в лицо, но по именам — только одного. Марченко. Виконт Марченко, третий курс, боевой факультет. Широкоплечий, с тяжёлой челюстью и глазами, в которых постоянно горело что-то неприятное — то ли скука, то ли голод.

— О, — сказал Марченко, загораживая проход. — Игоревна. Одна. Без конвоя.

Двое других встали по бокам. Коридор узкий — обойти некуда. Сзади — стена.

Соня остановилась. Сжала ремень сумки.

— Пропустите, пожалуйста, — сказала она. Голос ровный. Она уже тогда умела держать голос.

— Пожалуйста, — передразнил второй, светловолосый, с перстнем на мизинце. — Вежливая. Мне нравится. Тебе нравится, Марч?

— Нравится, — сказал Марченко. Сделал шаг ближе. Соня отступила — и упёрлась спиной в стену. Холодный кирпич через ткань форменной куртки. — Слушай, Игоревна. У нас тут вопрос. Говорят, ты пишешь доклады для канцелярского кружка. Про этику аристократии. Про то, что все должны быть равны. — Он наклонился, и она почувствовала запах его одеколона — тяжёлый, дорогой, душный. — Ты действительно так думаешь? Что ты — и мы — равны?

— В стенах академии — да, — сказала Соня. Голос дрогнул. Она это услышала и разозлилась на себя.

— В стенах академии, — повторил Марченко. И улыбнулся.

Третий — молчаливый, с бритой головой — положил руку на стену рядом с её лицом. Близко. Слишком близко. Соня почувствовала, как сердце ускорилось — не от страха, от злости, от бессилия, от понимания, что трое на одну — это математика, с которой её доклады про этику ничего не могут сделать.

— Отпусти её.

Голос прозвучал из-за поворота — спокойный, негромкий, с ленивой интонацией человека, который не торопится и знает, что торопиться незачем. Соня повернула голову.

Крайонов. Роман Крайонов. Четвёртый курс, боевой факультет. Он стоял в проёме коридора, прислонившись плечом к стене, руки в карманах форменных брюк. Невысокий, сухой, с лицом, на котором не было ни злости, ни напряжения — только лёгкая усмешка и прищур, от которого Марченко заметно напрягся.

— Крайнов, — сказал Марченко. В его голосе что-то изменилось. Не страх — осторожность. — Тебе какое дело? Ой, прости, Крайонов правильно, да?

— Никакого, — сказал Рома, пропустив шутку про фамилию. Оттолкнулся от стены, вынул руки из карманов. — Мне вообще плевать, с кем ты разговариваешь и зачем. Но правила академии ты знаешь.

— Какие правила?

— Те, в которых написано, что здесь все равны. — Рома сделал шаг ближе. — И единственное, что может поставить одного курсанта выше другого, — это табель. Успеваемость. Позиция в рейтинге. — Ещё шаг. — Напомнить, кто занимает первую строчку?

Пауза. Марченко молчал. Его спутники переглянулись.

— Я, — сказал Рома. — Если вдруг забыли. Первая позиция. Среди всех курсов. Так что хавальники позакрывали и свалили. Папины сумки.

Последние два слова он произнёс тихо, почти ласково, и от этой ласковости Марченко побагровел.

— Ты берега попутал, Крайонов.

— Может быть. — Рома улыбнулся. — Проверим?

Марченко ударил первым. Правый прямой, тяжёлый, с разворота корпуса — удар человека, который привык бить и привык попадать. Рома качнулся влево — кулак прошёл мимо виска, обдав ветром, — и ответил коротким хуком в печень. Сухой звук, выдох, и Марченко согнулся, схватившись за бок.

Светловолосый бросился сбоку. Рома шагнул ему навстречу — не назад, навстречу, — перехватил руку на замахе, крутанул, и парень влетел в стену плечом. Хрустнуло. Не кость — штукатурка. Парень сполз по стене и остался сидеть, прижимая локоть к рёбрам.

Бритый оказался быстрее. Он успел ударить — коротко, левой, в корпус. Рома принял удар на предплечье, сморщился — попал по нерву, рука онемела на секунду, — но тут же шагнул внутрь, сократив дистанцию до нуля. Бритый был выше на голову. В ближнем бою это минус. Рома ударил его лбом в переносицу — жёстко, хлёстко, с тем отвратительным звуком, от которого Соня зажмурилась. Бритый отшатнулся, из носа хлынула кровь. Рома добавил коленом в бедро — точно, расчётливо, в мышцу, — и парень упал на колено.

Марченко поднялся. Лицо красное, глаза мокрые от боли. Он стоял, держась за печень, и смотрел на Рому — и в его взгляде Соня увидела то, что видела потом много раз у других людей: понимание. Понимание того, что этот невысокий, сухой парень с усмешкой на лице умеет бить так, что после его ударов встают медленно.

— Свалили, — сказал Рома. Тихо. Спокойно. — Я не повторяю дважды.

Они свалили. Марченко ушёл первым, прихрамывая. Светловолосый — за ним, прижимая руку. Бритый — последним, вытирая кровь рукавом. Ни один не обернулся.

Рома повернулся к Соне. Лицо расслабленное, словно ничего не произошло. Костяшки на правой руке