Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — сказала Соня. Голос дрожал. Она ненавидела себя за это, но ничего не могла сделать. — Спасибо.

— Не за что. — Он посмотрел на неё — коротко, оценивающе, профессионально. Проверил — цела, не тронута, стоит на ногах. Кивнул. — Если ещё раз полезут — скажи. Я на четвёртом этаже, комната триста двенадцать.

И ушёл. Руки обратно в карманы, походка — лёгкая, свободная, словно он шёл с прогулки, а не с драки. За поворотом его шаги стихли, и Соня осталась одна в коридоре, с колотящимся сердцем, с дрожащими руками, с конспектами, рассыпавшимися по полу, и с ощущением, которое она тогда не смогла назвать, но которое с годами оформилось в одно короткое слово.

Больше они не полезли. Ни разу. Соня ходила по тому коридору каждый день, совсем не специально, — и каждый день он был пуст.

А потом — выпуск. Линейка. Солнце, речи, награды. Рома стоял в первом ряду — отличник, первый в рейтинге, лучший выпускник года. Вокруг него толпились однокурсники, поздравляли, хлопали по плечам. Он улыбался — легко, ровно, с тем прищуром, который она уже тогда выучила наизусть.

Соня подошла, когда толпа рассосалась. Подошла, потому что знала: если не сейчас — то никогда.

— Можно с вами сфотографироваться? — спросила она. Голос — вежливый. Ровный. Как положено.

Он посмотрел на неё. Секунду — может, две. Она ждала, что он скажет «а ты кто?» или «мы знакомы?». Он сказал:

— Конечно.

Обнял за плечо — легко, дружески, как обнимают десятки людей в день выпуска. Кто-то щёлкнул камерой. Рома убрал руку, кивнул ей — вежливо, отстранённо — и ушёл к друзьям.

Он не запомнил. Соня это знала. Для него это была одна фотография из ста. Для неё — единственная.

Соня закрыла глаза. Фотография лежала на коленях, тёплая от пальцев. За дверью мама звенела тарелками, за стеной тихо бубнил телевизор — папа вернулся, переключал каналы.

Телефон снова завибрировал. Кирилл: «Ну что, подумала?))»

Соня посмотрела на сообщение. Потом — на фотографию. Потом — в потолок.

Ответила: «Извини, Кирилл. Я занята.»

И отложила телефон. И фотографию. И закуталась в одеяло, свернувшись калачиком, как в детстве, — коленки к подбородку, руки обхватили ноги, лицо в подушку.

Девятнадцать лет. Сотрудник Канцелярии. Взрослая, серьёзная, с допуском и печатью. И при этом — девчонка, которая лежит в темноте и думает о парне, для которого она — строчка в рабочем деле.

За окном стемнело. Серпухов засыпал. Где-то в городе, в ресторане «Каменный мост», Рома Крайонов ужинал с Катей Кац, и Соня знала, чем этот ужин закончится. Знала — и ничего не могла сделать. Потому что она — Соня Игоревна, представитель Канцелярии, и её место — в документах, в отчётах, в вежливых формулировках. Рядом, но на расстоянии. Всегда на расстоянии.

Она закрыла глаза. Утром будет работа. Утром она наденет форму, соберёт волосы, возьмёт папку и поедет в офис, где будет сидеть напротив Ромы и делать вид, что всё в порядке. Как обычно. Как положено.

Мама заглянула ещё раз. Тихо, не открывая дверь до конца — щель, полоска света из коридора.

— Спишь?

Соня не ответила. Притворилась.

Дверь закрылась. Свет погас. Фотография лежала на прикроватном столике, глянцем вверх, и в темноте Соня видела только белый прямоугольник — маленький, яркий, единственный.

* * *

Женя высадил нас у подъезда. Я открыл дверь, пропустил Катю вперёд. Лестница, этаж, ключ в замке. Квартира встретила темнотой и тихим ворчанием из угла — Чешир все еще сидел на комоде, и по его позе было ясно, что он ждал, он недоволен, почему так долго, и он всё запомнит.

Он посмотрел на Катю, потом на меня. Дёрнул ухом. Если бы коты умели закатывать глаза, он бы закатил. Я читал его морду, как открытую книгу. «Опять бабу привёл. Одна только съехала, эта опять пришла. Двуногие — порода ненадёжная». Катю он знал — она оставалась здесь раньше, и Ксюша тоже бывала, когда восстанавливала мне руки после арены. Для Чешира все мои гостьи были одинаковым вторжением на его территорию, и каждую он провожал одним и тем же взглядом оскорблённого домовладельца.

Катя присела, протянула руку. Чешир принюхался, дёрнул усами. Позволил себя погладить — с видом монарха, который снисходит до прикосновений черни.

Я включил свет на кухне, поставил чайник — на автомате, по привычке, потому что так делают, когда приводишь кого-то домой и не знаешь, с чего начать. Чайник щёлкнул, зашумел, и этот звук вдруг стал единственным нормальным звуком в квартире. Бытовым. Успокаивающим.

Катя осталась в дверном проёме. Я снял пиджак с её плеч, повесил на спинку стула, будто этим можно было вернуть нам контроль. Она стояла спокойно, выпрямившись, и смотрела на меня так, как смотрят люди, которые уже всё решили и не собираются отступать ни на шаг.

— Чай?

— Давай.

Я кивнул. Подошёл ближе. Свет из кухни делал её лицо мягче, тени подчеркивали скулы, а зелёное платье — тёмное, почти ночное — сидело на ней так, что взгляд цеплялся за линию талии и не хотел отпускать. Я не торопился, как будто проверял границы. Она тоже не торопилась и этим была страшно уверенной.

Катя подняла руку и пальцами коснулась воротника моей рубашки. Не дёрнула, не потянула — просто провела по ткани, по пуговице, по краю, словно решала, где начать. Я поймал её ладонь, прижал к груди — через ткань чувствовалось тепло, простое человеческое. И от этого у меня внутри что-то расслабилось.

— Ты весь день держался.

— Да.

— Тогда отпусти все, что накопилось, и о чем думаешь. Хоть на минуту.

Она потянулась и поцеловала меня. Без спешки. С привкусом вина, с запахом улицы и её духов. Я ответил — сначала осторожно, будто это могло оказаться ошибкой, потом увереннее, когда понял, что ошибок здесь не будет. Руки сами нашли её талию, спину, плечи. Ткань платья была гладкой, прохладной, а под ней тёплая живая кожа.

Чайник продолжал шуметь где-то на заднем плане, как напоминание, что жизнь пытается вести себя прилично.

Катя отстранилась на полшага, посмотрела мне в лицо и — будто с той же деловой решимостью, с какой утром решала вопрос в банке — расстегнула одну пуговицу на моей рубашке. Потом вторую. Я перехватил её руку.

— Кать.

Она остановилась, но руку не убрала. Пальцы задержались на третьей пуговице, тёплые, неподвижные. Посмотрела на меня снизу вверх —