Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

дворян, и Одоевский понимал, что Горн кривит душой, говоря это. И Горн понимал, что Одоевский всё понимает, однако сказанного не воротишь, да и нужды нет. Немного лицемерия лишним не будет.

Вернувшись к себе в воеводскую избу Одоевский тут же велел дьякам скликать дворян, да писать грамоты о сборе войска.

— А кого воеводами писать? — спросил старший дьяк, руководивший всем писчим хозяйством воеводской избы и крепко державшим его в вечно измазанном чернилами кулаке. Правда этого чернильного кулака многие в избе испробовали за леность и нерасторопность, и знакомые с дурным нравом дьяка спешили делать всё споро, чернильницы у подьячих всегда были полны, а перья остро наточены.

— В городовой полк, — распорядился князь, — Бутурлина Клепика, пущай фамилию оправдает опосля Грани-вора. А как до сбора дело дойдёт, да дворяне с детьми боярскими приедут, там и решено будет, кого над ними ставить.

Старший дьяк кивнул и принялся раздавать указания младшим дьякам и подъячим. А случившийся в избе в тот час Василий Бутурлин прозваньем Клепик ушёл с воеводой в его палату и там завёл с ним далеко не самый приятный разговор.

— Сталбыть, идти на помощь свеям, — сказал он, и дождавшись молчаливого кивка Одоевского, продолжил: — Без охоты пойдут дети боярские воевать за свейского короля.

— Так не столь за него, — возразил ему Одоевский, — сколь бить воровских казаков Заруцкого, что землю разоряют новгородскую и у крестьян последнее отбирают.

— Для того, — ответил ему Бутурлин, — и городовых дворян хватило бы, а ты, княже, ещё и всю округу поднять хочешь. Сталбыть, в поход пойдём, да только противу кого?

— Против брата меньшого,[2] — заявил Одоевский, — коий со дня на день вору третьему ворота откроет.

— Мыслишь, свеи возьмут себе Псков, княже? — прямо спросил у него Бутурлин.

— Пущай его их король осаждает, — ответил ему на это Одоевский, — а наши дворяне покуда по псковской земле пройдутся, побьют казаков, города вокруг него принудят королевичу Карлу крест целовать. Без поживы не останутся. А король пущай осаждает, — повторил Одоевский.

— А вот так воевать охота будет, — рассмеялся Бутурлин. — С поживой псковичей побить на то у многих охота приспеет.

— И я так мыслю, Клепик, — назвал его прозвищем князь, потому что не хотел вспоминать недавнего второго воеводу своего тоже Василия Бутурлина только прозваньем Граня. Добром того Граню в Великом Новгороде не поминали.

[1] Эверт Горн был сыном фельдмаршала Швеции Карла Горна, и его сын и племянники эту традицию продолжили

[2] Псков назывался меньшим братом Новгорода Великого

* * *

Василий Бутурлин прозванием Граня угодил в плен к да ла Гарди после сражения под Торжком, когда войско разбежалось и некому стало биться до свеями. Как после писали «и съёмного бою не было», не дошло до него. В Москву его де ла Гарди не повёз, оставил сидеть в Твери, а после бунта и ухода стрельцов Трубецкого и казаков Заруцкого и вовсе отправил в Новгород, к Горну, чтобы тот сам с ним разбирался. Генералу было не досуг, потому и жил Граня, не тужил, в ограбленном им не так давно Новгороде, при генерале Горне. Всех неудобств, что никуда не сходишь, слишком уж недобрая память о нём осталась, могут и бока намять. Свеев и наёмников их в Новгороде осталось не так уж много, могут и не защитить. Тем более что и интереса в том у них особого нет.

Однако беспокойная душа Грани не давала ему покоя, он долго на одном месте сидеть не мог. За то и выбирал его князь Скопин во время похода на ляхов для самый отчаянных дел. Вот и теперь, узнав, что к Новгороду идёт сильное войско под предводительством самого короля, он тут же примчался в Горну для разговора.

— Чего тебе? — задал вопрос уставший за долгий день толмач ещё прежде чем его проговорил сам свейский генерал. — Коли за деньгой, так не обессудь, даже перетолмачивать слова твои не стану, ответ оба мы знаем.

— Да не за деньгой я, — отмахнулся Граня. — Мне бы короля свейского повидать, как он будет в Новгороде. Вот что скажи генералу.

Уставший за долгий день ничуть не меньше Горн глядел на толмача, препирающегося с Бутурлиным и велел переводить, а не тратить время. Услышав просьбу, генерал был так удивлён, что промолчал, наверное, с минуту прежде чем поинтересоваться с какой целью пленный дворянин желает говорить с королём.

— Да знаю я как Псковом овладеть, прежде чем туда вор с Заруцкими и Трубецким доберутся, — хвастливо заявил Бутурлин. — Вот о чём я хочу с королём вашим поговорить.

— Прежде чем излагать свои резоны его величеству, — ответил Горн, — во всех подробностях опишите свой план мне, герр Базилиус, и уже я буду решать, достойно ли вашего предложение того, чтобы передавать его моему королю.

— Достойного оно того, воевода, — заверил его Бутурлин. — Мне только грамотка нужна к псковским боярам о том, что, мол, король свейский берёт город под свою руку со всею округой. И чтобы бояре ворот городских воровским людям не открывали, а били бы их заедино со свейским войском.

— Но это немыслимо, — поразился дерзости предложения Горн. — Мне все говорят, что Псков и Новгород никогда не станут действовать заедино, и сам я был тому свидетелем во время осады. А ты, Базилиус, предлагаешь один письмом привести Псков к покорности.

— Вот ты здесь человек чужой, — рассмеялся Бутурлин, — потому не понимаешь. Старшой брат, Новгород Великий, крест кому целовал? Королевичу Карлу, меньшом брату, сталбыть. А в грамотке той, что мне надобна чтоб Псков привести под руку короля свейского, написано должно быть это, и ещё, что Псков крест целует самому королю, брату старшому, потому и почёт ему больший, нежели Новгороду. Нынче на Руси Святой смута великая, царя на Москве нет, всяк сам за себя стоит и думает, к кому прислониться. И вот ежели Новгород встал за меньшого брата, королевича, то Псков старшему брату под руку с охотой пойдёт.

Генерал Горн был военным, и все хитросплетения местной политики, не то монгольской, не то византийской, оказались сложны для него. Тем более что донести всего толмач не смог бы при всём желании, хотя немецким владел почти как родным.