Парторг 7 - Михаил Шерр

— И какие удои? — спросил я Яшина, молча стоявшего рядом.

— С удоями на опытной не сравнишь, но если будет такое же кормление, то реально выйти на две с половиной тысячи на круг.

В коровнике я увидел неожиданно много мужчин. Приглядевшись, понял, что они все пятидесяти плюс. Заметив мой взгляд, Яшин пояснил:

— В совхозе, кроме меня, старше восемнадцати и моложе пятидесяти работает всего ещё два человека: бухгалтер и бригадир полеводов. Оба списанные, как и мы с вами, по ранению. Есть, конечно, ещё мужики, но они работают в Михайловке и домой показываются редко. А вот старики и те, кому за пятьдесят, сейчас совхоз спасают.

Тратить время на лазание по ферме и заглядывание в каждую дырку совершенно не хотелось. А вот пообщаться с людьми, конечно, надо, и в первую очередь с доярками.

Тридцать пять коров разбиты на четыре группы, и я сразу обратил внимание на одну из них. Там явно работали родственники: мать с дочерью доили, а отец с двумя сыновьями-подростками были скотниками и помогали на дойке.

Когда мы пришли на коровник, дойка уже заканчивалась, и четыре стайки мальчишек, слегка разбавленные девчушками, ожидали команды выгонять коров на пастбище, которое начиналось буквально в двадцати метрах.

Доярки, которых я приметил, закончили дойку первыми, и двое помощников-подростков тут же начали выгонять стадо на пастбище. Делали они это через ворота, у которых стояли мы, и, конечно, пришлось посторониться. Это позволило мне хорошо разглядеть животных, которые дефилировали мимо меня.

Сергею Михайловичу приходилось много строить на селе, в том числе и коровники, и поэтому, будучи очень любопытным человеком, он достаточно прилично для неспециалиста разбирался в коровьем деле. Эти знания, естественно, оказались и в моей голове, а за последнее время, когда я начал плотно заниматься сельским хозяйством, они пополнились информацией о нынешних реалиях.

Все коровы здесь относятся к черно-пёстрым. Это, конечно, не знакомая мне по жизни Сергею Михайловичу порода конца двадцатого и начала двадцать первого века, а улучшенный местный скот с примесью голландского, или правильнее сказать, голштинского.

Яшин, заметив мой внимательный взгляд, поспешил объяснить:

— Я перешерстил всё совхозное стадо и частное. Даже к соседям залез. Вот с миру по нитке и получилось собрать более-менее стадо, с которым надо начинать работать.

— А как же вам удавалось с частниками и соседями договариваться? — удивился я.

— Подходы к людям надо иметь, Георгий Васильевич, — ухмыльнулся Яшин и тут же огорошил меня совершенно неожиданным предложением. — Давайте перейдём на имя-отчество. Мне так как-то ловчее и привычнее, а то у меня от официального язык деревенеет.

— Ну вы, батенька, и нахал! — ошарашенно развёл я руками. — А к товарищу Берии тоже по имени-отчеству обращались?

Яшин ещё раз, на этот раз очень довольно, ухмыльнулся, снял свою фуражку и неожиданно достал из кармана почти свежий большой носовой платок, которым начал вытирать пот со своей изуродованной лысой головы.

Вид его без фуражки оказался не таким ужасным, как можно было ожидать, она полностью прикрывала его ожог. Кожа там лишена привычной живости. Она плотная, местами как бы стянутая, с характерным гладким, восковым блеском. Свет ложится на неё иначе: не скользит, а будто цепляется, подчёркивая каждую линию. Цвет был неровный: где-то бледно-розовый, почти выцветший, где-то желтовато-бежевый с сероватым оттенком. Волосы там не росли: ни щетины, ни даже намёка на неё, только ровно выбритая граница между живой кожей и рубцом. Выбривается он тщательно, стирая этим границу между тем, что было, и тем, что есть теперь.

Тщательно протерев потную голову, Яшин проделал то же самое и с фуражкой, вернул её на свою лысую голову и опять ухмыльнулся.

— Я его ещё и на «ты» называл. Там какие-то умники всё перепутали, а у меня время поджимало, надо было танки отправлять. А тут на меня ещё и ни за что, ни про что налетели. Ну, я сначала от души выдал трёхэтажным и как-то сразу успокоился. И тихо, ласково так сказал: «Ты, Лаврентий Павлович, лучше отойди, Христа ради, от греха подальше, а то я ненароком и шмальнуть могу». А в руках у меня «Шмайссер» был.

Яшин потряс головой и как-то довольно заулыбался. Похоже, рассказ о той ситуации вызвал у него какие-то приятные воспоминания.

— Он побледнел, глаза на меня вытаращил и начал беззвучно рот открывать и закрывать. Потом махнул рукой, развернулся и ушёл.

Наверное, я тоже какое-то время стоял, вытаращив глаза, не зная, что сказать, и за меня разговор продолжил Прокофьев:

— Ты, Юра, держал бы лучше язык за зубами. Нашёл чем хвастаться. За такие рассказы можно и головы лишиться.

— Так я же, Семён Евграфович, знаю, где можно рассказывать, а где нельзя. Тут все свои, поэтому можно.

Я так ничего ему не сказал, только покачал головой, а про себя решил, что с этим безбашенным товарищем надо быть на поворотах аккуратнее.

Интересующие меня доярки и скотник тем временем освободились, и мы направились к ним.

— Здравствуйте, товарищи, — я поздоровался первым и протянул мужчине руку для рукопожатия.

Он, вероятно, от меня такого жеста не ожидал и немного растерялся. Но свою руку мне всё-таки подал: сильную, жилистую и очень шершавую.

— Я второй секретарь обкома Хабаров Георгий Васильевич, — представился я.

— Мы это знаем, товарищ Хабаров. Я Капошко Иван Богданович, это моя жена Лукерья Алексеевна и старшая дочь Лена, — мужчина справился со своим смущением и уверенно представил себя и свою семью.

— А это ваши сыновья? — я показал на двух подростков, выгонявших коров на пастбище.

— Да, — подтвердил отец семейства. — У нас пятеро. Старший, Алексей, на фронте. Старшая вон на тракторе, — он показал на трактор, выезжавший в это время из других ворот коровника.

— У вас тут прямо настоящий семейный подряд, — покачал я с удивлением головой.

Яшин с удивлением покосился на меня: такое словосочетание в СССР ещё не употребляется, хотя смысл его, скорее всего, ему понятен. Как и старшему Капошко, который опять немного смутился и не очень уверенно согласился:

— Ну да, что-то наподобие.

— А вас, Иван Богданович, не призывали или как?

— Не призывали, Георгий Васильевич, староват воевать. В аккурат двадцатого июня пятьдесят стукнуло. А через неделю меня здесь ещё и бригадиром