Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин

— Давай!

До меня вдруг донесся чей-то отчаянный крик — что оказался командой для казаков. Последние вдруг сноровисто раздвинули несколько возов на значительном от нас удалении — и в получившуюся брешь на вылазку рванул небольшой отряд детей боярских в пару сотен всадников…

Неожиданно шустро атаковавших группу знатных степняков, не сумевших быстро ретироваться! Ведь на левой оконечности гуляй-город от стены туров до воды всего-то несколько десятков шагов… А у татар лошади несли не только закованных в брони всадников — но и собственные «бронежилеты»!

— Из гаковниц — бей!!!

На помощь батырам ринулись было отряды легких степняцких лучников — но Сергий среагировал мгновенно, приказав открыть огонь из затинных пищалей… Те захлопали спустя всего пару секунд — пусть и вразнобой, но зато гулко и часто! А когда легкая дымка их выстрелов подрассеялась, я успел увидеть лишь наших ратников, возвращающихся в гуляй-город.

И это все⁈ Я рассчитывал, что стычка с крымскими «катафрактами» будет как-то ярче и эффектнее! Впрочем, никого из «батыров» в поле не видать — только кони в богатой броне, но уже без седоков… Быстро, однако, наши сработали. Хотя ведь иные крымчаки не успели на помощь своим из-за огня затинных пищалей.

— Пленили…

— Кого?

Сергий легким кивком головы показал на ратников поместной конницы, за спинами которых уже сдвигают возы «табора»:

— Да кого-то важного, не иначе. С такой-то богатой свитой! Но совсем безтолковый… Или чересчур наглый — если рискнул так близко подобраться к гуляй-городу лишь с собственными рындами. Обожди, скоро узнаем, кого наши молодцы сцапали…

И словно услышав слова Гольтяева, будто в ответ ему раздался вдруг чей-то радостный, пронзительный крик:

— Дивей-мурзу пленили! Иван Алалыкин взял Дивей-мурзу!!!

Глава 20

«…насколько исполняешь свой долг, настолько и к отечеству соблюдаешь благорасположение, и в смертном деле приобретаешь бессмертную славу».

Святитель Григорий Богослов.

Сын боярский Василий Плещеев гнал вперед выводного коня, оставив Ветерка на последнем почтовом «яме». Не хотелось бы, чтобы верный друг стал татарской добычей… Сума с воеводиной грамотой била по боку, как только свежий скакун перепрыгивал через промоину или иную яму — а трава под копытами сливалась в единый малахитовый ковер! Даже ветер засвистел в ушах гонца от быстрой скачки… Но почерствевшая от горя душа его спущенной с тетивы стрелой рвалась вперед куда быстрее резвого коня.

— Гони! Быстрее!

Не жалея лошади, Василий упрямо гнал ее вперед; внутреннюю чутье его подсказывало, что скоро — уже очень скоро все кончится… И на смену боли, выжигающей душу изнутри, наконец-то придет покой.

Уже очень скоро…

— Браты! Вы все уже и сами ведаете — татарские разъезды объявились у Пахры. Сколько им верст до Москвы осталось? Всего ничего… И не сегодня, так завтра объявятся поганые подле стен наших, ежели воевода Воротынский не отобьется от крымчаков.

Дети боярские, собравшиеся у белокаменной стены Китай-города, угрюмо внимали воеводе московскому Юрию Токмакову — статному и рослому мужу с седоватой уже бородой, бывшему воеводе Пскова. Два года назад Юрий Иванович рискнул своей головой, спасая горожан от государевых опричников, после Новгорода подступивших к Пскову — и на коленях встретил царя, пришедшего вершить свой грозный суд… Встретил с мольбой пощадить ни в чем не повинных жителей града.

Татар Девлет-Гирея, впрочем, воевода готовился встречать не мольбой и просьбами, но огнем! Вот только «огня» в Москве теперь было откровенно мало… Пушкарский государев наряд был передан князю Воротынскому, двинувшемуся с Большим полком к Серпухову; с ним же стольный град покинули и стрелецкие приказы. Лучшие же государевы люди отправились с Иоанном Васильевичем под Новгород, где государь ждал возможного нападения шведов (или литовцев) на случай, если те сговорились с татарами о совместном ударе…

Впрочем, людей тех было не столь и много — а Токмаков ныне собрал в Москве всех, кто мог держать оружие в руках. Окрестных детей боярских и дворянские отряды — включая и стариков, и откровенных юнцов, способных все же поднять саблю… Также воевода бросил клич по монастырям — призывая под руку свою монахов, знакомых с ратным искусством и бывших некогда ратниками. Вскрыли и арсеналы — с коих выгребли все остатки оружия и брони, чтобы раздать людям, готовым драться на стенах Москвы.

А на оружейном дворе все эти дни не смолкал звон молотов и не стихал жар в плавильных печах…

Но, собрав пусть даже и три тысячи ратных (или просто оружных) людей, Юрий Иванович не рассчитывал отстоять Москвы от несметной татарской рати. Воевода доподлинно знал, что крымчаки прорвали оборону Берега — и справедливо догадался, что разворот степняков от Пахры обратно на юг имеет под собой вескую причину… Такой причиной могла быть лишь большая битва Девлет-Гирея с князем Воротынским — однако исход ее во многом предрешен. Воротынский — воевода опытный, «крымскую украйну» Московского царства знает лучше многих. Как и главного своего врага… А значит, примет схватку на хорошей позиции, прикрывшись гуляй-городом — и жерлами многочисленных пушек.

Вот только… Вот только хватит ли воеводе Большого полка запасов провизии и пороха на сколько-нибудь долгий срок⁈

Этот вопрос мучил Юрия Ивановича даже во сне — и теперь, донельзя обеспокоенный предчувствием грядущей катастрофы, он говорил с детьми боярскими прямо, без утаек:

— Помните, братья, чем обернулся прошлогодний набег? Горела Москва, горел стольный град наш — и в пожаре сгинули тысячи москвичей… Включая и деток малых, и жен, и родителей наших.

При этих словах щека стоявшего в задних рядах Василия Плещеева непроизвольно дернулась — и он начал понемногу протискиваться вперед…

— Так вот, браты… Ежели не помочь воеводе Воротынскому — тогда и стольного града нам не удержать.

— Но чем помочь мы сможем, воевода? У нас половину людей в седло не посадить — или слишком молоды, или уже чересчур стары… А оставшейся горсткой воев — разве сумеем сдюжить с татарами⁈ Побьют нас — и тогда поганые возьмут город без всякого труда! Но ведь о прошлом годе мурзы не взяли Кремля и Китай-города — так и сейчас поганые за стены каменные не пройдут!

— Верно Елисей! Дело говоришь!

— Мы жен и деток наших за стенами спрячем! В тесноте, да не в обиде!

— Отобьемся!

Воеводе отвечали дворяне, лишь недавно к Москве переселенные –и страшного прошлогоднего пожара не видевшие… А ведь тогда камень самих стен лопался от жара