Наследница 2 - Анастасия Парфенова

— Третьи сутки толком не сплю, — совершенно искренне поделилась с целителем я. — Видимо, организм взбунтовался.

Хеду нахмурился, чуя правдивость моего заявления, но чуя и спрятанный за словами подвох.

— Возможно, — медленно произнёс он. — Как вы чувствуете себя?

— Значительно лучше!

Снова правда. В разуме моём разворачивалась в своём аскетичном, сдержанном великолепии схема вязанья крючком. Такая простая! Да восславится в вечности имя Хозяйки Тенет, как же всё на деле оказалось ослепительно просто!

Я сияюще улыбнулась целителю. Без малейших усилий вскочила на ноги. Будущее вдруг распахнулось океаном возможностей, но и дел у меня накопилось просто безбрежное множество!

— Минутку, княжна, — притормозил грядущий побег медик Хеду. — Не торопитесь, пожалуйста. Нужно закончить осмотр. А затем вас желает видеть директор.

А вот это было уже ну совсем лишним! И довольно тревожным. Меня-то за что на ковёр вызывать? Пусть Светозара тиграми пугают, ему это будет на пользу!

Что они заподозрили? А что — точно знают?

Я дала целителю прощупать свой пульс и покорно подставила руки, чтоб нарисовать на запястьях круги рунных печатей. В туалетной комнате долго приводила себя в порядок, понимая, что тяну, причём без особого толку, драгоценное время. Наконец, выскользнула, кивком показала лейб-медику, что готова. Слабая надежда сбежать по дороге не оправдалось: Хеду лично отконвоировал проблемную пациентку в высокие начальственные покои. У директора нашего не кабинет, а взгромождённое на вершину башни гнездо, честное слово.

Я шагнула за знакомую дверь — одна, без сопровождения оставшихся за спиной взрослых. Застыла оглядываясь.

По сравнению с прошлым разом свитков с рисунками было мало — а вот фрески, напротив, покрыли все свободные стены. Создавалось впечатление, что бумажные тигры постепенно осваивали новые для себя горизонты — и «бумажного» в них с каждым днём оставалось всё меньше и меньше.

Я сглотнула, встретив взгляд упитанного полосатого котика: голова его оказалась как раз на уровне моего роста, а вот вес… О весе лучше не будем. Я вежливо кивнула вальяжному зверю и шагнула вперёд, к хозяину кабинета.

На сей раз Всеволод-Воронёнок не был увлечён кистями и красками. Да и рядом с похожим на птичье гнездо столом его не оказалось. Директор стоял у окна, разглядывая что-то снаружи. Взмахом ладони приказал подойти, в ответ на приветствие не повернулся.

Я приблизилась. Осторожно глянула из-за его плеча в узкий проём бойницы. Серое небо, чёрные стволы, оголённые ветви лиственниц. За деревьями можно было различить камень крепостных стен — тоже, конечно же, серый. Сумрачно — не скажешь даже, что полдень сейчас. Дождь падал с неба, бесконечный, моросящий и тусклый.

— Когда я родился, — заговорил вдруг Всеволод-Воронёнок, всё так же вглядываясь за завесу дождя, — перед миром дано мне было только детское имя. Лишь после того, как Владыка Тысячи Рек скончался и мой отец взошёл на престол, провели церемонию. Нарекли в честь великого деда.

И замолчал. Видимо, рождённой и выросшей в Крае Холодных озёр это признание должно было сказать очень многое, но я решительно не понимала, в чём дело. Ну, не сразу дали ребёнку официальное имя. Что дальше?

Директор вздохнул. Скользнули по шитью мундира серо-серебряные от седины косы, чётко обозначился в проёме окна выразительный, вороний профиль. Он повернулся и теперь разглядывал меня с какой-то усталой, обречённой задумчивостью. Казалось, раскосые эти глаза видят насквозь: всю, до донышка, все самые сокровенные тайны.

Точно ощутив пристальное внимание кого-то могущественного, зашевелились в голове неуютные, колкие, откровенно чужие воспоминания. Ощущения были, будто внутри черепа что-то прорастало: зудело, чесалось. Я сжала кулак, не позволяя руке подняться к виску. С безыскусным недоумением улыбнулась.

Директор поморщился, будто это ему тут не дают добраться до нитей с крючком и погрузиться в вязание! Заговорил, и от слов этих по плечам у меня затанцевали мурашки:

— Память крови — явление коварное, оно плохо поддаётся контролю. Мы можем звать, но не в силах предсказать, как воспоминания на этот клич отзовутся.

Он смотрел, точно ожидал ответа. Я осторожно кивнула.

— Считается, — медленно продолжил рассказ названный в честь одиозного деда старейшина, — что шансы пробудить память именно того из предков, чьим именем назван ребёнок, растут многократно. Каждый раз, обращаясь к потомку, ты зовёшь прародителя, приглашаешь его заглянуть в распахнутую, подобно гостеприимным вратам, душу. Это не совсем верно, точнее, неверно совсем, ритуалистика не работает столь прямолинейно и грубо. Но выбор имени многое может сказать о чаяниях и планах родителей.

Я молчала, не зная, что тут умного можно ответить, а Всеволод, дождавшись очередного кивка, спокойно продолжил:

— На тот момент моя матушка, Великая княгиня, жила мало что не в изгнании. Точнее, в опале пребывал весь её род — но всё изменилось бы, пробудись в старшем сыне Великого князя память его славного деда. Родичи матушки попытались по мере сил столь желанный поворот событий приблизить. И если ценой должны были стать моя личность и разум… что ж, заплатить эту цену они были готовы.

Что? Это как вообще? Разве такое возможно?

— Меня растили, как оболочку, которую должен был со временем занять кто-то другой. Сделали всё, чтоб подготовить идеальный сосуд. И ничего-то из этой идеи толкового не получилось. Поэтому, поверьте, что я знаю, о чём говорю: память крови — вовсе не дивная панацея, о которой так любят петь в глупых сказках. Она не удобна, не проста, не покорна. Лёгких знаний на этом пути не найдёшь, сил он тем более не прибавит, а выплаченная цена в любом случае окажется слишком высокой.

Всеволод-Воронёнок смотрел тяжело, будто намекая на что-то. Но если надо было сейчас сделать какие-то выводы или провести параллели, Ольга из Белой ветви на это оказалась решительно неспособна:

— Я… простите, директор. Я не понимаю.

— Вы не обязаны идти по открывшейся вдруг дороге, княжна. Конкретно вам на ней просто нечего делать.

Сила его замедленной неподъёмной волной развернулась из-за щитов — и рухнула без всякого предупреждения мне на плечи. Ощущения были, будто придавило сверху всей тяжестью ледника. Родного, близкого, но слишком уж, просто необъятно большого. Под этим холодным давлением чужие мысли и воспоминания разом смолкли. В голове разлилась благословенная тишина, и в это молчание мерно падали веские, правильные слова:

— Ольга, вы хороши сами по себе, такая, какая есть. Нет нужды жертвовать собой. Нет необходимости подтверждать свою ценность.

— Я… знаю?

Утверждение на моих губах почему-то превратилось в вопрос. Но я действительно знала. Собственно, и сомнений никаких быть не могло. С чего бы?

Директор, видимо, что-то такое прочёл на моём лице.