Провинциальный шпион - Евгений Васильевич Шалашов

ним — второй в замызганной одежде и источающий не лучшие ароматы чем-то позвякивает под столиком. И вот дядя начинает что-то понимать. Он поднимает глаза на парня с пистолетом, и тот ему говорит:

— Вот-вот. Я понимаю, что вы порядки знаете, но ведь не хотите же, чтобы этот амбал свалился на вас ночью, когда все мы будем крепко спать?

Дальше мы ехали в купе втроем до самой Москвы. Наш попутчик убежал вместе со своей поклажей и нас больше не беспокоил. Мы перекусили припасёнными продуктами, напились чаю и устроились каждый в соответствии со своей ролью. Сытый злодей завалился спать, ехидно пожелав нам спокойной ночи, и через минуту захрапел, оставаясь прикованным к той же стойке. Мы с Шиловым прекрасно понимали, что такая пристёжка почти декоративная и больше психологическая, поэтому были обречены на поочерёдные бдения. Ночь прошла без происшествий. Поутру опять по-братски перекусили. Наш злодей похвастался, что сто раз мог убежать, но не стал этого делать. Зачем усугублять свою участь — всё равно поймаете. И мы несколько расслабились. А зря.

[1] «Кормушка» (проф. сленг) — амбразура в двери / стене с полочкой под ней.

[2] «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля

Глава 21

Вологодский конвой

В Москве на площади трёх вокзалов — обычная толчея. В подземных переходах тоже. Мы тащимся в толпе с Казанского вокзала на Ярославский. Шилов, скованный с нашим пленным, несущим мой портфель, впереди. На наручники, дабы никого не смущать, накинута моя куртка. Я иду налегке сзади справа от задержанного, чтобы иметь возможность контролировать его поведение. Это получается плохо — к Шилову всё время норовят подойти какие-то люди и что-то спрашивать. Он их игнорирует. Потом эти люди будут с возмущением рассказывать у себя дома, что московская милиция — сплошь чванливые жлобы, для которых гости столицы ничего не значат.

Ещё одна напасть — кто-то обязательно стремится пройти между сержантом и задержанным. Пройти не получается. Встречный прохожий сначала надеется, что эта парочка перед ним расступится и даст дорогу. Потом взгляд его опускается — что там препятствует его проходу? Непонятно — вроде за руки не держатся, а пройти невозможно. Дальнейшая реакция зависит от сообразительности идущего на таран, но общая последовательность эмоций примерно такая: недоумение — досада — озарение. У кого-то озарение так и не наступает, он шипит какие-то невнятные ругательства за безвозвратно потерянные пять секунд, пока выбирается из неожиданной ловушки. Скорей бы уж и нам миновать эту толчею.

Путь наш лежит прямиком в дежурную часть линейного отдела милиции, куда я решил на время определить нашего подопечного. До поезда на Череповец ещё уйма времени — почти шесть часов, а у меня уйма дел, так что пусть он пока отдохнёт в клетке, а мы отдохнём от него.

Поисками милиции я себя не утруждал — Шилов прекрасно знал дорогу. Добрались. Зашли внутрь — знакомая обстановочка: такая у нас бывает по пятницам вечером в разгар проведения рейда «Фильтр», когда в дежурку натаскивают всех, кто мало-мальски подходит под определение антисоциального элемента. Разница только в том, что сегодня не пятница и ещё не вечер. Здесь, скорей всего, так всегда. За решёткой на противоположной от входа стороне помещения в сумраке копошатся (захотелось сказать — кишат) невнятные тени: кто-то распевает разбойничьим голосом про мороз, кто-то требует Генерального прокурора, и чтобы побыстрее, кто-то тихонько блюёт в дальнем углу. В общем, обычная рабочая обстановка.

Невозмутимо управляют этим бедламом три милиционера: старший лейтенант с повязкой «Дежурный», его помощник, тоже с повязкой и ещё один сержант непонятного назначения: то ли тоже член наряда, то ли покурить за компанию заглянул. Хотя курить в этом помещении — явное самоубийство: и так глаза щиплет от устоявшегося слезоточивого амбре.

Мне даже немного жалко стало нашего подопечного: ни в какое КПЗ его, конечно, не повезут, хотя он и имеет на это право, а сунут сюда же за решётку ко всем этим достойным джентльменам. Но тут, как говорится, без вариантов.

Дежурный безразлично глянул в наши бумаги и молча перекинул их своему помощнику. Тот принял их, полистал, потом разулыбался:

— Так вы из Череповца? — и, не дожидаясь ответа. — Земляки! А я из Чёбсары. Третий год уже здесь. Скоро вот этого, — кивнул головой на дежурного, — подсижу.

Дежурный только беззлобно хмыкнул в ответ на бахвальство своего подчинённого. Было видно, что это у них привычный трёп, беззлобный и уже поднадоевший.

— Ты лучше за камерой смотри, как следует. А то не видать тебе офицерского звания.

— А что? — откликнулся помощник. — У меня тут всё, как в аптеке. Сдал, принял, опись, про́токол. Давайте, ребята, сюда и вашего — уважим земляков. И сидельцу память будет на всю оставшуюся жизнь: как ни как, а в столичной клетке посидел. Будет что вспомнить на старости лет.

Но до этого достаточно смирный наш подопечный вдруг заартачился:

— Начальник, не полезу я к этим козлам. Вези меня в КПЗ, я свои права знаю.

Помдеж от таких слов сильно развеселился:

— Это кто тут у нас про права заговорил? Ты уж не прокурор ли? А то вон в клетке как раз кому-то прокурор нужен был. Вот и полезай к нему, разберись, что к чему. А будешь неправильно себя вести, так ещё и камеру отдраить придётся, особенно вон в том углу, — помощник кивнул головой туда, откуда продолжали раздаваться вулканические звуки. — Ферштейн?

И быстренько определил нашего бедолагу за решётку, не забыв сначала старательно досмотреть его. У того запалу дальше ерепениться не нашлось. Я порылся в своём портфеле — что там осталось от ранее купленных продуктов? Нашёл початую пачку печенья и сунул её нашему подопечному — мы-то сейчас поедим, а ему голодом сидеть. К «передачке» сразу потянулись руки сокамерников:

— Эй, прокурор, давай, делись пайкой, падла!

Наш план на дальнейшее был следующий: в первую очередь чем-нибудь перекусить. Хорошо бы супчика, пускай не такого как в Чувашии, а хотя бы половину той порцайки, что была у нас вчера на обеде, да погорячее. Потом Шилов отправляется в дежурку, а я иду добывать билеты. Дальше — по обстановке.

Перекусить пришлось, однако, не чувашским супом, а вокзальными пирожками с неопределённой начинкой, холодной ножкой дистрофического цыплёнка и запить всё это тёплым лимонадом. Шилов выбрал жареную треску и не прогадал. Мне