Огненный 1944 - Роман Смирнов

не было слышно. Но их услышали иначе, чем ждали: не с востока, откуда катился обвал, а с запада, где обвал на два дня запнулся о голое всхолмье и пополз назад. И те, кто в Бухаресте умел слушать не пушки, а тишину между ними, поняли, что случившееся под синими горами меняет не так уж много. Запнулся — не значит остановился. Большая стрела, дрогнув, снова наливалась и снова уходила на юго-запад, к городу с бульварами и кофейнями, где ставни у Атенеума запирали теперь не от жары.

Глава 34

За август вышло всё время, которого в июне казалось так много. Оно вышло не постепенно, а разом, как вытекает вода из таза, если выдернуть пробку: ещё в начале месяца до русских было четыреста километров, а к середине не стало и ста, потому что южная стена, три года стоявшая на Пруте, за неделю превратилась в шугу и пошла. Михай следил за этим по картам, которые ему всё-таки приносили, и по лицам, которые говорили больше карт. Лица менялись быстро. Ещё в июле генералы, приходя во дворец, глядели сквозь него, как сквозь стекло; в августе они стали задерживать на нём взгляд, коротко, испытующе, будто примеряясь, и он понимал, что это значит. Тонущие оглядываются в поисках чего угодно, за что можно взяться, и вчерашняя мебель на глазах превращалась для них в соломинку.

Была ещё одна перемена, которую Михай не понял до конца, но заметил. Дней десять назад по штабам прошёл слух, глухой, обрадованный, скоро увядший: будто на севере, у карпатских предгорий, немец собрал кулак и ударил русским во фланг, под самое основание их прорыва, и будто вот-вот отрежет всё, что ушло к Бухаресту, и покатится назад. Генералы, приносившие эту весть, светлели лицом: если немец бьёт, значит, немец ещё может бить, значит, не всё кончено, значит, можно ещё подождать. Михай слушал и не знал, радоваться ли, потому что для него «подождать» означало снова ничего не решить.

А потом слух завял так же тихо, как возник. Немец ударил и запнулся. Клин вошёл и застрял, русские устояли на голом каком-то всхолмье, которого никто прежде не знал по имени, и через два дня немец отвёл войска, сберегая их, как он берёг всё в эту войну. Ничего не изменилось. Русские, дрогнув на север, снова поворотили на Бухарест, и большая стрела на картах, качнувшись, опять налилась и пошла.

Вот тогда Михай понял то, чего не понимал в июне. Он понял, что немец силён и умён и всё равно проиграет. Что даже его лучший, вовремя занесённый удар русские встретили так, будто знали о нём заранее, будто стояли на том всхолмье и ждали. Что за спиной у русских не только танки, но и это страшное, ровное умение оказываться где нужно раньше, чем ты придёшь. И если так, то ждать больше нечего и не для чего. Немец — не соломинка. Немец — это тот, кто утонет рядом и утянет за собой того, кто за него держится.

Оставалось решить, и в этот раз некому было решить за него. Полковник пришёл по его зову вечером, тот самый старик из дворцовой охраны, что служил ещё отцу. Михай не стал говорить про лошадей и гараж. Он посмотрел старику в лицо и сказал прямо, впервые в жизни, и от этой прямоты у него самого пересохло во рту:

— Помните, я спрашивал вас в июне. Сколько людей пойдёт за мной.

— Помню, Ваше Величество.

— Я спрашиваю снова. И на этот раз спрашиваю не чтобы знать. А чтобы делать.

Полковник помолчал — так же долго, как молчал в июне: думал, не утешал.

— Люди есть, — сказал он наконец. — Верные. Немного, но столько, сколько нужно для одной комнаты, — есть. Дальше решит не число, Ваше Величество. Дальше решит, договоритесь ли вы с теми, кто с ротами и с пушками: с генералами, что стоят гарнизоном, с теми, кто держит телефон и телеграф. Один человек, даже король, комнату возьмёт, а страну нет. Страну берут те, у кого связь и войска.

— Значит, надо говорить с генералами.

— Надо. И говорить так, чтобы после разговора они не пошли доносить. — Полковник помолчал. — Это, Ваше Величество, страшнее, чем взять маршала. Маршал — один. А генералов надо угадать: кто устал, кто напуган счётом, кто уже думает о том же, о чём вы, да боится начать.

Михай слушал и чувствовал, как то, что четыре года было туманом, тяжелеет и становится делом с частями и сроками. Ему было страшно, тем самым страхом, что мучил его в июне ночами, но к страху примешалось что-то новое, чего он за собой не знал: нетерпение. Ему хотелось, чтобы это уже началось, потому что ожидание было хуже.

Разговоры с генералами он повёл сам: поручать их было некому, да и не поверили бы никому, кроме него: поверили только королю, лицу с монеты, единственному во всей стране, чья присяга не запятнана ни фронтом, ни Заднестровьем, ни подписью под приказом. В этом, он вдруг понял, и была его сила, та самая, за которую он себя четыре года презирал. Он ничего не решал, и потому был чист. Мебель не отвечает за то, что говорили над ней. И теперь этой незапятнанностью можно было заплатить за всё разом.

Они соглашались не сразу и не все. Один старый генерал, командовавший гарнизоном, слушал его, глядя в пол, долго молчал, а потом сказал только: «Я присягал вам, Ваше Величество, а не ему», и Михай понял, что этот пойдёт. Другой, помоложе, испугался, заговорил о долге перед союзником, и его пришлось отпустить с миром, ничего толком не сказав, и потом три дня ждать, донесёт или нет. Не донёс. За неделю с небольшим у Михая было довольно людей, чтобы не только взять одну комнату, но и удержать после неё телефон, вокзал и радио, а без этого, объяснил полковник, комната ничего не стоит.

Двадцать третьего он назначил маршалу аудиенцию. Повод придумали пустой и потому не пугающий: доложить королю о положении на фронте. Антонеску такие доклады делал и раньше, нехотя, как делают неизбежную формальность перед тем, кто ничего не решает. Он и в этот раз, верно, шёл как на формальность.

Михай ждал его в жёлтом кабинете, том самом, который представлял себе бессонными ночами в июне. За портьерой, в соседней комнате, стояли люди полковника. Всё было готово так, как он выстроил в воображении сотню раз, и оттого, что реальность совпала с воображением до мелочей: до складок