Огненный 1944 - Роман Смирнов

где красные стрелы, ещё вчера рвавшиеся к Бухаресту, упирались теперь в невидимую границу, которую он сам себе положил не переходить с ходу. Он глядел на них и думал не о том, куда им идти дальше, а о том, где им остановиться, — забота непривычная, потому что всю войну он думал только «вперёд», а тут впервые приходилось думать «докуда».

Во дворе полоснули фары, коротко хлопнула дверца, заскрипел под ногами гравий. Так приезжал один Молотов — поздно, без звонка, без повода, потому что повод ему был не нужен: он один смел явиться в Кунцево к ночи не к вождю, а к человеку, с которым съедено тридцать лет общей соли.

Вошёл, внося запах бензина и тёплой ещё августовской пыли, снял пенсне, сощурился в полутьму.

— Не спишь, — сказал он, не спрашивая. — Над картой сидишь.

— Сижу, — согласился Волков. — Чаю?

Молотов кивнул и опустился на свой стул, тот, что лет двадцать негласно считался его местом. Чай хозяин заварил сам, крепкий, дегтярный, и Молотов принял стакан, обхватил обеими ладонями, хотя грел их теперь не от мороза, а по старой зимней привычке, которую тело не забыло и летом.

Говорили сперва о пустом. О том, что жарко и сухо, что хлеб на юге сгорит, если не даст дождя. О том, что Полине лучше и она наконец съездила к докторам. Молотов помянул невзначай, что румынский король, говорят, совсем мальчишка, а вот же — решился, и решился сам, и в голосе его было то ворчливое уважение, с каким старики говорят о молодых, сделавших то, на что сами уже не полезли бы. Волков слушал и не сказал, что мальчишку этого знал наперёд: знал, что тот решится; говорить об этом было некому и незачем.

Потом Молотов поставил стакан и сказал уже другим голосом, тем, ради которого и приехал:

— Далеко пойдём на юг?

Вот оно. Волков помолчал.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, взять можно много, — сказал Молотов, глядя в стол. — Немец на юге сыплется, румын вышел из игры, болгарин со дня на день выйдет. Дорога открыта далеко. Возьмём — не отдадим, и хорошо: своя земля вперёд, чужой сапог назад. Так думают у нас в Генштабе, и я поначалу так думал. — Он поднял глаза. — А теперь не знаю, и потому приехал.

— Что смущает? — спросил Волков.

— Так вот, — сказал Молотов. — Немец своё на юге проиграл, это уже видно всякому, и ему самому виднее, чем нам. Но проиграть — не значит сложить руки. Он не побежит и не капитулирует, он будет пятиться и огрызаться, цепляться за каждый рубеж, тянуть, торговаться, беречь армию для другого раза. Драться будет уже не за победу, которой нет, а за то, чтоб проиграть подешевле. — Молотов накрыл ладонью стол, будто прижимая карту. — А для нас вопрос простой и старый как мир: пока он пятится, что из этого пятящегося мы возьмём под себя и удержим. Румын уже наш. Болгарин выйдет со дня на день, немец его не удержит, — и болгарин ляжет к нам сам, без выстрела, за ним полста лет обиды на немца и любовь к русскому. Дальше — сложнее. Дальше начинаются венгры, сербы, весь этот балканский клубок, где каждый каждому враг с прошлой войны. Вот и рассуди: докуда тянуть руку.

Волков думал.

— Руку тянуть, — сказал он, — не докуда достанет армия, а докуда после удержим. Это разные меры, и вторая короче. Армия сейчас дойдёт хоть до венгерской равнины, силы есть. Но занять — полдела; занятое надо ещё усидеть, и не штыком одним — на штыке долго не высидишь, — а тем, чтобы на этой земле было кому за нас стоять. Где такие есть — там мы прочно. Болгарин — прочно, там нас ждут. Румын — за нами останется за нефть и за то, что деваться ему некуда. А где нас не ждут и опереться не на кого, там мы, сколько ни введи войск, всё одно на голом штыке, а на нём, Вячеслав, страну не удержишь.

Молотов слушал, и на лице его копилось несогласие — не резкое, привычно-осторожное, но твёрдое.

— Осторожничаешь, — сказал он наконец. — На тебя не похоже. Немец сыплется, вся Средняя Европа скоро будет ничья, бери — не хочу, а ты толкуешь, где нас ждут, где не ждут. Да не всё ли равно, ждут или нет? Введём войска, поставим свои порядки, дадим им своё правительство — и через год они нас полюбят как миленькие, а не полюбят, так стерпят. Так делали всегда и все. Кто у порога плохо лежит, того и берут. Отдать это венгру, серб самому себе, американцу за морем — с какой стати? Раз само идёт в руки — грех не взять.

Вот оно, подумал Волков. Так думает не один Молотов. Так думает Генштаб, так думает всякий здоровый человек с руками и головой: плохо лежит — возьми. И он был бы прав, этот здоровый человек, если б не одно, чего здоровый человек знать не мог, а Волков знал.

Он знал, во что это встанет. Не в рублях — рублей он не помнил, никогда их и не считал, — а помнил ощущение бездонной бочки, в которую та, отменённая страна лила и лила полвека. Помнил размыто, крупно, как помнят не своё ремесло: что этих взятых, замирённых, поставленных под ружьё «братьев» пришлось потом кормить, когда своим не хватало; что нефть и хлеб гнали к ним за полцены, а то и вовсе в долг, который никто не думал возвращать; что, когда они бунтовали (а они бунтовали), туда шли танки, и шли не раз, и всякий раз это стоило и крови, и денег, и того, что дороже, — имени. И помнил конец: что весь этот пояс, купленный кровью и содержанный полвека, в трудную минуту не заслонил собою, а первым и осыпался, и не вернул ничего — ни рубля, ни благодарности, — и ещё потянул за собой в яму. Сколько всего утекло туда за все годы, он сказать бы не смог, цифры у него не было и в той жизни; но по нутру, по грубой прикидке счетовода выходило страшно: года два, а то и три всего, что страна за год наживала, разом и без возврата, брошенных в эту бочку по капле за полвека. Пара годовых достатков целой державы, зарытых в чужую землю, которая за это даже спасибо не сказала.

И