Огненный 1944 - Роман Смирнов

Глава 36

Дрова

По-настоящему своим на этой даче было у него одно — дрова. Всё остальное принадлежало не ему. Кабинет, телефоны, карты, папки, самая ночь, которую он просиживал над ними: всё это было государственным, положенным по должности, взятым взаймы у страны и стране же обязанным вернуться сполна. Даже сон был не свой: он полагался, чтобы наутро голова работала на дело. А вот поленница за домом, и колода с застрявшим в ней топором, и запах смолы, и то, как славно раскалывается вдоль волокна сухая берёзовая чурка, — это было его, и только его, и ни на что другое не годилось, кроме как быть его.

Он вышел к поленнице в час, когда солнце стояло ещё низко и роса не сошла с травы. Осень выдалась ранняя, сухая; берёза, привезённая с лета, вылежалась и звенела под топором сухо и чисто. Он снял китель, повесил на сук, остался в рубахе, поплевал по мужицкой привычке на ладони (привычке не своей: того, прежнего тела, которое многое помнило само) и взял топор.

Первый удар всегда выходил неточным: тело за ночь отвыкало, кисть деревенела над бумагами. Но уже на третьем-четвёртом рука вспоминала, глаз ловил трещинку в торце, и топор шёл туда, куда надо, и чурка распадалась надвое с тем сухим, коротким «крак», от которого в груди делалось хорошо и просто. Он работал не спеша, вкладываясь ровно, без надрыва, как работает человек, которому не к спеху и который знает, что усталость тут награда, а не помеха. Поленья ложились в кучу. Пахло смолой и утренним холодом.

Он думал, пока колол, — а вернее, не думал ни о чём, и в этом ненаступавшем, отдыхающем не-думанье и была вся ценность дела. Голова, вечно считавшая, взвешивавшая, помнившая наперёд, здесь наконец умолкала, и оставались только тяжесть топора, звон берёзы да ровный стук сердца, ещё крепкого в этом немолодом теле. Ни фронтов. Ни сроков. Ни того далёкого, невидимого, что зрело на Урале под водой. Только чурка, трещинка, удар.

Он не услышал шагов — их и нельзя было услышать за собственным стуком, — а просто, разогнувшись между двумя ударами, увидел, что у угла дома стоит боец из охраны и смотрит на него, переминаясь, с тем беспомощным выражением, какое бывает у молодого служаки, когда начальство делает что-то не по чину и неясно, как быть.

Боец был совсем молодой, лет двадцати, с круглым деревенским лицом, ещё не растерявшим по казармам своей открытости. Он стоял и мучился, и Волков понял отчего: парню было невыносимо смотреть, как немолодой человек, да ещё этот человек, машет топором, тогда как он, молодой и здоровый, стоит без дела.

— Товарищ Сталин, — сказал боец и запнулся, не зная, как продолжить. — Разрешите… я поколю. Мне это… я привычный, я деревенский.

Волков поглядел на него, на его крепкие руки, на честное мучение в лице, и не отдал топор. Отдать топор было нельзя. Не потому, что он не устал: устал, и приятно устал. А потому, что это было единственное здесь его, и отдать его значило снова стать тем, кем он был весь остальной день: человеком, за которого всё делают другие.

— Ты откуда, деревенский? — спросил он вместо ответа.

— Костромские мы, товарищ Сталин, — обрадовался боец тому, что не прогнали. — Под Галичем деревня. Лес там, дрова — само собой. У нас без этого никак.

— Лес — это хорошо, — сказал Волков и снова взялся за топор, показывая, что колоть будет сам. — Отец жив?

Лицо у бойца дрогнуло.

— Нету, товарищ Сталин. В сорок втором. На Днепре, под Оршей, при переправе.

Волков поставил новую чурку, но бить не стал, помолчал.

— А мать?

— Мать в деревне. С сёстрами. Пишут, трудно, но живут. Держатся.

— Держатся, — повторил Волков. — Это главное, что держатся. — Он расколол чурку, и половинки отлетели в стороны. — Ты вот что. Иди принеси корзину, что ли, или мешок. Отнесёшь на кухню, раз тебе без дела невмоготу. Колоть я сам буду, а носить — носи, коли руки чешутся. Уговор?

— Уговор, товарищ Сталин, — расцвёл боец и кинулся за корзиной, счастливый, что и начальство уважил, и делом занялся.

Волков смотрел ему вслед и колол дальше, и в груди у него держалось редкое, почти забытое тепло, какое бывает не от великих дел, а от малых и живых. Мальчишка. Костромской. Отца схоронил на Днепре. И таких вот — вся страна, спящая сейчас за соснами, за забором, за часовым у ворот: держатся, пишут «трудно, но живём», хоронят отцов и всё равно живут. И всё, что он мог им дать взамен, — это чтобы их «держатся» однажды кончилось и настало просто «живём».

Вот ради чего стоило считать по ночам, и не спать, и нести одному то, чего не разделить. Не ради стрел на карте. Не ради большой игры, что шла где-то поверх голов, — той, в которую играли сытые, никогда не видевшие в глаза ни этого мальчишки, ни его матери, что «держится» с сёстрами под Галичем. Сытые считали заводы, рынки, чужие земли. Он считал вот этих, костромских, деревенских, живых, и в том была вся разница между ним и теми, кто садится делить мир за столиками, и разницу эту он не променял бы ни на какую выгоду.

Боец прибежал с корзиной, и они наладили простую работу: Волков колол, парень собирал и таскал на кухню, и оба были довольны, и оба молчали, потому что дело было такое, при котором слова не нужны. Солнце поднялось, роса сошла, поленница за домом росла. Где-то за тысячи вёрст стояли фронты, зрели бомбы, торговались сытые, а здесь, на маленьком клочке подмосковной земли, немолодой человек в рубахе колол дрова, и рядом носил их костромской мальчишка, и это было, если разобраться, то самое, ради чего затевалось всё остальное, огромное и страшное.

Когда солнце встало высоко, Волков воткнул топор в колоду, вытер лоб рукавом и оглядел работу. Дров вышло на добрую неделю. Он снял с сука китель, но надевать не спешил, постоял ещё немного в рубахе, на солнце, глядя на сосны и на далёкое чистое небо, и позволил себе эту последнюю малую роскошь: постоять просто так, ничего не считая, ничего не решая: обыкновенный уставший человек, хорошо поработавший погожим осенним утром.

Потом надел китель, и вместе с кителем на плечи вернулось всё остальное — страна, война, бессонные ночи, знание, которого не