Огненный 1944 - Роман Смирнов

о стали, которой мы не заслужим, — русский не делит ничего. Русский воюет. И это, барон, единственный из нас троих, кто занят делом, а не торгом. Меня это тревожит больше, чем весь Даллес с его арсеналами.

Он помолчал и добавил тише, будто самому себе:

— Впрочем, выбора нет. Сталь мы возьмём, острова пообещаем, а там будет видно. Как всегда — будет видно. Передайте, что канцлер обдумал и склонен. Пусть везут своё железо. Об остальном сговоримся после.

Барон склонил голову и вышел, а Бек ещё долго сидел один при лампе, глядя в тёмный угол, где на стене висела карта Европы — большая, подробная, вся в его руке, от Ла-Манша до русских равнин, и лишь на самом востоке этой карты, там, куда не доставал свет настольной лампы, лежала темнота, и в темноте этой что-то двигалось, чего Бек при всём своём уме и всей своей власти не мог ни разглядеть, ни остановить, ни купить ни за какую американскую сталь.

Глава 39

Зима

Кабинет был натоплен до духоты, а за окном, за плотной шторой, стояла уже настоящая зимняя ночь, звонкая и сухая, из тех, когда снег ещё не выпал, но воздух его уже держит, и первый мороз пробует Москву на прочность. Волков не любил этой поры больше самих холодов. Мороз, когда он приходит, понятен, и с ним всё ясно; а вот это преддверие, когда зима ещё не легла, а только тянет из всех щелей и выжидает, было хуже всего: к нему нельзя приготовиться заранее, всегда что-нибудь да прозеваешь.

Каганович потел. Он вспотел ещё до начала разговора, грузный, красный, и всё ровнял и ровнял перед собой бумаги, будто в них было спасение, хотя знал не хуже Волкова, что спрашивать сегодня будут с него и никакие бумаги тут не помогут. Микоян рядом с ним сидел сухой и неподвижный, папку держал на коленях, но не раскрывал: всё, что в ней было, он помнил наизусть и в бумагу заглядывал разве что для других, не для себя. А третий, Молотов, вовсе будто отсутствовал — устроился сбоку, у стены, за кругом лампы, и пенсне его тускло отсвечивало оттуда, из полутьмы, скрывая глаза. Он пришёл слушать и молчать, пока не спросят, и Волков знал, что спросит его последним, а услышит, может статься, самое важное.

— Зима, — сказал Волков, — приходит к нам каждый год, и каждый год почему-то внезапно. Как будто её не по календарю ждут, а она подкрадывается и прыгает на спину, как тать.

Он сказал это без улыбки, но те, кто сидел за столом, знали его довольно, чтобы понять: сказано с усмешкой, и усмешка эта не сулит лёгкого вечера.

— Я собрал вас не сводки слушать, — продолжал он. — Сводки я и без вас читаю. Я хочу услышать не то, сколько собрано и сколько отгружено, а одно: переживём ли зиму так, чтобы весной было кому и на чём пахать, и чтобы в городах не гасли трубы. Просто. По-человечески. Лазарь, начни ты. Довезёшь?

Каганович заёрзал.

— Довезём, товарищ Сталин. Дорога работает. Шесть пар поездов в сутки на южном ходу держим твёрдо…

— Я не спросил, сколько пар поездов, — мягко перебил Волков. — Я спросил: довезёшь? С хлебом в этот год перебиваемся, урожай тыл вытянул, — там свезти да распределить, и то полдела уже сделано. Меня другое грызёт: уголь. Уголь — в города, к морозам, чтоб не встали трубы. Ляжет мороз, а котельные без топлива — вот где беда. Довезёшь уголь городам, к сроку, в полную силу?

Каганович помолчал, и по тому, как он помолчал, всем стало ясно: не так гладко.

— Тяжело, товарищ Сталин, — сказал он наконец, и это далось ему трудно, потому что легче было пообещать. — И вот что обидно: дело ведь не в том, что топлива нет. Топливо есть, добыли, восток дал, как не давал, — лежит уголь на складах, у шахт, горами лежит. Дело в том, чтоб его свезти. Не хватит у меня вагонов гнать его в полную силу разом на все города, к сроку. На большие хватит, на Москву, на Урал, на заводские — а до малых городов да до дальних станций дойдёт в обрез, впритирку, а где и с опозданием. Тяну изо всех сил, но тяну на разрыв.

— Вагонов, говоришь, не хватит, — сказал вдруг от стены Молотов, ровно, ни к кому не оборачиваясь, будто отмечал погоду. — А ты, Лазарь, на американские паровозы в свой расчёт больше не клади. Те, что по программе шли, до весны не жди — ни паровозов, ни рельсовой стали. Придержали. С августа. Так что своё колёсное береги, латай, а нового с той стороны покуда не будет.

Каганович обернулся к нему всем грузным телом. Известие было ему не в новинку: по тому, как он лишь кивнул, а не ахнул, видно было, что цифру эту он в свои сводки уже вписал.

— Знаю, Вячеслав Михайлович, — сказал он. — Считал уже без них. Оттого и говорю: на разрыв.

— И правильно, что считал, — сказал Волков. — Тем и живём, что считаем наперёд, а не хватаемся за голову в декабре. Придержали американцы — переживём, не впервой без их подарков обходиться, заводы наши на Урале, а не за океаном. Но раз колёс не прибавится, тем строже их беречь. — Он подумал. — Значит, так. Уголь везти не поровну всем, а по нужде, кому первей. Первым — где на угле всё держится, где встанет труба и колом станет целый город: где заводы, где госпитали. Мужик в своей избе печь протопит, чем есть, а город к печке не воротишь, город на трубе живёт, и если труба остыла — стынет разом и улица, и завод, и раненые в палатах. Вот и клади уголь туда сперва. Составь мне, Лазарь, эту очередь, по-хозяйски, и держи её: сперва те, кому без угля смерть, потом кому туго, потом кто своим перебьётся. — Он помолчал. — А деревня? Деревню углём не согреешь, до неё уголь не доедет. Деревня на дровах. С дровами как?

— Дрова — забота не моя, а мест, — осторожно сказал Каганович. — Моё дело — довезти, где своего нет. А заготовили… кто как. Где мужики остались — заготовили. Где одни бабы — плохо. Лес валить да возить — работа не бабья, а мужиков нет. Так что дрова есть в лесу, стоят на корню, а в печку не попали, потому что