Огненный 1944 - Роман Смирнов

хороший игрок отдаёт должное хорошему игроку, не любя, но уважая. Даллес не клюнул на дешёвое, не стал набивать себе цену показным равнодушием, а сразу увидел суть и заговорил о деле, и, что важнее, разглядел в островах именно то, что и должен был увидеть деловой человек: не державу, а добычу, которую можно освежевать. Это было хорошо. С таким можно вести дело, потому что такой не обманется красивыми словами, но и сам ведёт разговор в понятных величинах — в тоннах, в стволах, в процентах. А величины барон любил. В них не было лжи. Лгали слова, лгали чувства, лгали союзы и клятвы, а тонна стали была тонной стали и не притворялась ничем иным.

Но, отдавая американцу должное, барон не забывал и того, чего Даллес при всём своём уме не знал и знать не мог: что барон продавал ему товар, который вовсе не собирался отдавать в той мере, в какой обещал.

Вот в чём была тонкость, ради которой и затевался весь этот разговор у ленивого моря.

Островам цена была назначена — оружие, снабжение, всё, чем набиты американские арсеналы, столько, чтобы хватило устоять на востоке и повернуть. Прекрасно. Пусть американец это даёт. Пусть потекут через океан грузовики, бензин, сталь, станки — всё то, чего рейху так недоставало и что американец гнал бы охотно, воображая, будто покупает себе дождливый остров с овцами. Немец возьмёт. Немец возьмёт всё до последнего галлона, до последнего ящика, и пустит это в дело там, где решается его судьба, — на востоке, против русских. А вот отдаст ли за это острова, отдаст ли в срок и в полной мере, — это, любезный господин Даллес, вопрос другой, и вопрос этот немец намеревался решать не сегодня и не по вашему разумению, а тогда и так, как выйдет удобнее Берлину.

Ибо договоры, размышлял барон, шагая в платановой тени, для того и пишутся, чтобы выиграть время. Он усвоил это не вчера. Всякий договор есть лишь снимок минуты, а минута проходит, и снимок ветшает, и кто держится за букву вчерашнего снимка, тот проигрывает тому, кто читает сегодняшнюю обстановку. Обещать американцу острова? Отчего же не обещать. Обещание ничего не весит, покуда его не исполнили. А исполнять его немец собирался ровно настолько, насколько это будет выгодно, и ни на йоту сверх. Возьмём оружие сейчас, когда оно нужно как воздух. А острова… острова подождут. Война длинна, обстоятельства меняются, и, глядишь, к тому дню, когда придёт пора платить обещанным, либо ишак сдохнет, либо падишах, либо сама надобность в уплате отпадёт вместе с тем, кто уплаты требовал.

Барон был доволен собой сдержанно, без торжества, потому что торжество — чувство глупых, а он глупым не был. Он лишь отметил про себя, что партия складывается недурно и что из троих игроков за большим столом двое, кажется, готовы честно выложить своё, воображая, будто выкладывают против третьего, тогда как на деле третий, то есть он, немец, намерен собрать со стола и своё, и чужое.

С тем он и добрался до тихой виллы на склоне, где ждала машина, и к вечеру был уже далеко от ленивого моря, а через день с небольшим — там, где и должен был отчитаться о сделанном.

Бек принял его поздно, один, в кабинете, где не горело верхнего света, а только лампа на столе, оставлявшая лицо канцлера в тени. Бек не любил яркого света на лице, и не из скрытности даже, а по привычке человека, который слишком много читал по чужим лицам и знал, как много они выдают, и потому берёг своё.

Барон доложил коротко и точно, как привык. Изложил предложение, изложил цену, изложил и то, как держался американец, и, зная своего канцлера, не стал прятать главного: что американец умён, что видит выгоду ясно и своей не упустит, и что заплатит дорого, но и стрясёт своё до последнего цента.

Бек слушал, не перебивая, сложив пальцы домиком, и, когда барон умолк, долго молчал, глядя в тёмный угол.

— Он покупает не острова, — сказал наконец Бек негромко. — Вы это поняли?

— Понял, — сказал барон. — Он покупает наше наступление на востоке. Острова — предлог. Ему нужно, чтобы мы дрались с русскими подольше и покрепче, и он готов за это платить, потому что рассчитывает, что мы с русскими друг друга обескровим, а он подберёт, что останется.

— Именно, — сказал Бек. — И самое досадное, что он рассчитывает верно. — Канцлер повернул к барону лицо, и в свете лампы видно было, что он не раздражён, а спокоен той тяжёлой, невесёлой ясностью, что была ему свойственна. — Он покупает нашу кровь, барон, чтобы ею заплатить за русскую. И мы ему эту кровь продадим, потому что нам сейчас нечем больше расплатиться и потому что оружие его нам нужно, а без него мы на востоке не устоим. Мы сделаем именно то, чего он хочет: возьмём его сталь и пойдём умирать под неё на восток. Он это знает. И мы это знаем. И всё же сделка состоится, потому что у обречённого выбор невелик.

Барон помолчал, потом сказал осторожно, ибо это была та мысль, ради которой он отчасти и торопился доложить лично, а не бумагой:

— Есть, однако, и наша выгода, помимо стали. Мы можем взять оружие — и не отдать острова. Или отдать не всё, не сразу, растянуть, оговорить условиями. Обещание — не исполнение. Пока американец возит нам сталь, мы связаны с ним лишь бумагой, а бумагу всегда можно перечесть по-новому, когда обстоятельства переменятся.

Бек посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде не было ни одобрения, ни укора — было усталое знание человека, который видел таких хитрецов на своём веку без числа и пережил их всех.

— Можем, — сказал он. — Разумеется, можем. Только не обольщайтесь, барон, будто это мы одни такие ловкие. Так же точно думает и он. Ровно то же самое. Он даёт нам сталь и уже прикидывает, как бы, когда придёт срок, не заплатить сполна, а перетолковать, оттянуть, обусловить. Каждый из нас за этим столом держит камень за пазухой и уверен, что перехитрит другого. И, может статься, оба перехитрят, и оба останутся с носом, а выиграет тот третий, кого мы оба сейчас списываем со счетов.

— Русский, — сказал барон.

— Русский, — кивнул Бек, и лампа выхватила на миг его усталое, немолодое лицо. — Пока мы с американцем делим шкуру, торгуемся об островах, которых он не получит, и