Огненный 1944 - Роман Смирнов

— Я всю ночь, — начал наконец Молотов, — искал, с какого конца это неправда. Хотел вам принести к утру спокойное «немыслимо» и лечь. Так вот, товарищ Сталин: спокойного «немыслимо» у меня для вас нет. Есть «маловероятно». Есть «не скоро». А «немыслимо» — нет. И это, я считаю, вам важнее знать, чем моё спокойствие.

— За тем и звал, — сказал Волков. — Раскладывай.

Молотов отпил, поставил стакан и раскрыл папку, но в неё не смотрел — держал перед собой раскрытой, как держат не шпаргалку, а знак, что говоришь не с потолка.

— Начну с того, чего они не сделают, чтоб на пустое не тратить утро, — сказал он. — Они не пришлют солдата в Европу против нас. Не завтра, не через год. У них своя война, тихоокеанская, с японцем, и она им ближе и понятнее, чем русские дела. Их избиратель не поймёт, за что его сын должен умирать на Висле, едва отвоевавшись от Токио. Их генералы не поведут армию через океан на континент, где хозяйничает Бек с его ракетами, которых у них самих ещё нет. Так что картины, где американская дивизия идёт на нас в лоб, — не будет. Забудьте её, чтоб не пугала зря. Не в дивизиях опасность.

— А в чём, — сказал Волков.

— А в том же, в чём она всегда у них, — ответил Молотов. — В деньгах и в железе. Они всю эту войну провоевали кошельком, не сапогом, — слали и нам, и англичанам, а своей крови не пролили почти. Им и с нами так же сподручнее: не пойти на нас, а перестать помогать нам и начать помогать против нас. Не объявлять войны. Просто повернуть кран. Тот кран, что вчера лил нам, — завтра польёт тому, кто против нас стоит.

— Беку, — сказал Волков.

— Беку, — кивнул Молотов, и оба на миг замолчали, потому что имя, произнесённое вслух, весило больше, чем мысль про него.

— Вот тут, — проговорил Волков медленно, — я тебя и попрошу не частить. Беку. Ты понимаешь, что говоришь? Америка, которая всю войну звала немца исчадием, которая его бомбит по ночам, — вдруг повезёт этому самому немцу сталь и хлеб. Как? Каким лицом? Их же газеты, их же попы, их же вдовы — им как это объяснить?

Молотов чуть усмехнулся — той самой сухой, стариковской усмешкой, и в ней впервые за утро мелькнуло что-то похожее на мрачное удовольствие мастера, добравшегося до сути.

— А им и не надо будет везти Беку, товарищ Сталин, — сказал он. — Вот в чём тонкость, над которой я полночи проходил кругами. Им не надо любить немца, чтоб навредить нам. Им довольно будет разлюбить нас. Смотрите, как это делается чисто, без единого пятна на белом жилете. Кончается война. Немец повержен — не нами одними, так пусть считается, что и ими тоже, они себе эту победу припишут, у них хорошо выходит приписывать. И вот стоят на карте два победителя: мы и они. Мы — у самого сердца Европы, с армией, какой свет не видел, а они — за океаном, с кошельком и с бомбой, которую, вы говорили, они тоже роют. И тут им не немца надо поднимать против нас. Им надо поднять против нас всё остальное. Англичанина, который и так нас подозревает и который сам под немцем сидит. Француза, поляка, всякого, кто нашей армии в Европе испугается. Битого немца — не как хозяина, а как дубину, — прикормить, отмыть, поставить в строй против нас же. Не «Америка воюет за Германию». А «Америка собирает Европу против русской угрозы», и немец в той Европе — просто один из многих, кому дали винтовку. Вот как это будет выглядеть, если будет. Не измена союзу. А защита цивилизации. Так они это назовут, и так в это поверят, потому что верить в хорошее про себя — их любимое занятие.

Волков долго молчал. Он встал, прошёлся к окну, где синева уже сдавала, разбавлялась грязноватой белесой мутью зимнего рассвета, и стоял к Молотову спиной, и по неподвижной этой спине видно было, что сказанное легло тяжело.

— Складно, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Слишком складно, Вячеслав Михайлович. Так складно, что я тебе не верю до конца. У всякой чистой картины есть изнанка, где нитки. Где у этой?

— Есть изнанка, — согласился Молотов. — Есть, и не одна. Оттого я и сказал «маловероятно», а не «завтра». Извольте нитки. — Он загнул палец. — Первое. Чтоб им собрать Европу против нас, война должна кончиться так, чтоб мы вышли из неё сильными, но не слишком, — страшными, но не такими страшными, чтоб связываться с нами себе дороже. А это тонкая настройка, и не в их руках она, а в наших да в военных. Кончим войну так, что нас все зауважают и никто не захочет пробовать на зуб, — и вся их затея повиснет. — Он загнул второй. — Второе. Немец. Бек не Гитлер, Бек умён, и оттого он им опаснее в союзники, чем был бы дурак. Умного трудно держать дубиной: дубина в умных руках сама выбирает, по кому бить. Прикормят они Бека против нас — а он завтра развернётся и укусит их, потому что он игрок, а не пёс. И они это знают, и оттого будут его бояться почти так же, как нас. Это нам на руку. — Третий палец. — Третье, и главное. Всё это — послезавтрашняя музыка. Пока война идёт, пока немец на английском берегу и на нашем фронте, — американец нас не бросит, потому что мы ему нужны, чтоб таскать немца из огня русскими руками. Мы для него сейчас слишком полезны, чтоб предавать. Предают, когда становишься не нужен. Значит, весь этот разговор — про день, когда мы перестанем быть нужны. Про день победы. Не раньше.

— Про день победы, — повторил Волков, и повернулся наконец от окна. — То есть чем ближе мы к победе, тем ближе к этому. Хороша награда. Всю войну рвём жилы, чтоб дожить до дня, когда вчерашний лавочник за океаном начнёт сколачивать против нас лавку. Выходит, Вячеслав Михайлович, что победа — это не конец страху, а начало нового.

— Выходит так, — сказал Молотов ровно. — Я вам не спокойствие принёс, я предупреждал.

Волков вернулся к столу, но не садясь, оперся на него обеими руками, нависнув над картой, что