Так себе ученица - Яна Каляева

— Ой, да не прибедняйся, — хмыкнул Расмус. — По совокупности показателей ты лучшая в группе. Это элементарно считается.

Я усмехнулась. Вообще-то это было справедливо. Если бы Расмус говорил что-то в таком духе пару недель назад, я приняла бы это за своего рода ухаживания. Однако сейчас дело явно было не в этом. Я опасалась, что после того эпизода на пляже наши отношения станут натянутыми, но получилось наоборот. Последняя оставшаяся между нами недоговоренность рухнула. Нараставшее весь этот год сексуальное напряжение улетучилось без следа, и нам стало по-настоящему легко и просто друг с другом.

Каждая девчонка мечтает, чтобы у нее был братик — за исключением, наверное, тех, у кого действительно есть братья.

— Нет, правда, ты чертовски хороша, Гайка, — серьезно сказал Расмус.

— Ой, да хорош уже! — я рассмеялась. — Зачем ты мне льстишь?

— Я не льстю… не льщу… не говорю неправды. Я фиксирую объективную реальность.

— С какой целью?

— С такой, что никто не знает, что покажет пятое испытание. Но оно идет без негаторов, и я не вижу ни одной причины, по которой ты не должна стать чемпионом. У тебя превосходные результаты по всем боевым дисциплинам, очень неплохие — по сценическим. Ты яркая и обаятельная, и у тебя есть горгон.

Ахад, заслышав, что говорят о нем, что-то пробурчал сквозь сон и пару раз стукнул об пол хвостом.

— Так или иначе, у тебя есть все, чтобы стать чемпионом. Конечно, тебе этого никто не говорит — чтобы не снизить твою мотивацию, чтобы ты не загордилась. Но я даже не представляю себе, чего тебе для этого не хватает.

— Наверное, чего-то не хватает, — я пожала плечами. — Слушай, мне кажется какой-то дикой вся эта тема с пятым испытанием. Никаких правил, никаких регламентов — просто охота за скальпами, то есть за браслетами. Дело даже не в том, что мне это не нравится — мало ли что мне не нравится. Но волчья яма кажется чем-то недостойным будущих гладиаторов. Это история не про бой, в котором побеждает сильнейший, а про объединение в группы, где надо просто правильно выбрать момент для предательства. А я думаю, что Арена — это о другом.

— Ты хочешь сказать, что пятое испытание кажется тебе не соответствующим статусу гладиатора?

— Не соответствующим… вообще ничему!

— Давай зайдем с другой стороны, — предложил Расмус. — Как ты думаешь, «Врата моря» — хорошая школа?

— О нет, — я тряхнула волосами. — Это, конечно, отвратительное, чудовищное, невыносимое место. Здесь учеников ежедневно унижают, заставляют выворачиваться наизнанку, бесконечно стравливают друг с другом по всяким идиотским правилам и постоянно манипулируют. Не думаю, что в этих стенах кто-нибудь произносил слово «этика»… должно быть, оно сейчас в первый раз тут звучит за сотни лет. Это все так. Но ведь если посмотреть на результат… — я задумчиво покосилась на тренажер, еще не пересобранный после выполненного мной упражнения. — До поступления я вообще не умела формировать импульсы, просто пылялась сырым эфиром. Теперь об этом и вспомнить стыдно… Еще полгода назад я едва проходила этот тренажер на третьей сложности, а теперь беру высшую, седьмую — не со стопроцентным результатом, конечно, но близко к тому. И у других учеников, даже у самых слабых, тоже налицо прогресс. Нельзя не признать: «Врата моря» определенно работают. Это чертовски хорошая школа.

— И? Что же тебя смущает?

— Меня смущает… отсутствие внятной концепции обучения. Из нас делают превосходных бойцов, это правда. Но как будто у гладиатора, кроме навыков, должен быть еще какой-то стержень — кодекс, честь, что-то в таком духе. А здесь ничему этому не учат. И в итоге подленькая Кримсон лидирует в рейтинге. Причем сама механика испытаний, сами правила этому способствуют.

— В некоторой степени, — заметил Расмус. — Но на четвертом испытании предательство в случае успеха давало всего на пять баллов больше, чем сотрудничество. Это не ультимативное навязывание определенной стратегии. Каждому из нас давали выбор.

— Выбор, — повторила я. — Да, выбор был. Знаешь что? На самом деле выбор есть и сейчас. В пятом испытании нет правил — но только до тех пор, пока мы не введем их. Сами.

Я подошла к тренажеру, принялась заменять отстрелянные мишени, как делала уже сотни раз.

— Ты пить не забываешь? — спросил Расмус.

— Забываю, конечно!

Я направилась к кулеру и наполнила бутылочку свежей водой. Ахад приподнял голову, но, убедившись, что мы никуда не уходим, снова принялся дремать.

— Вы с ним по-прежнему бегаете каждый день?

— Конечно. Распорядок, ять! Не спорить же с ланистой. Хотя, если честно, выходить в город становится с каждым разом все неприятнее. Какая-то там нездоровая обстановка вокруг ритуалов магии крови и — почему-то — гоблинов. Я вообще не могу этого понять. Ну где магия крови и где гоблины? Как вот это все у людей в головах сочетается?

— Они нашли козла отпущения, — пояснил Расмус. — Знаешь, против магов крови выступать страшно, опасно и бесполезно. Вот народный гнев и обрушивается на тех, кого давно уже недолюбливали.

Он немного помолчал, подбирая слова — наедине мы разговаривали только на русском.

— Мне дед рассказывал. У нас сейчас свободный фьорд, а сто лет назад он был частным владением, мы жили под лендерманном. Ну, это вроде ваших магнатов. Старый лендерманн всегда был довольно… — Расмус замялся, — … крутого нрава, и с годами его характер лучше не становился. Запросто мог налоги так задрать, что с хлеба на квас перебиваться приходилось, или заявиться прямо на свадьбу и забрать невесту к себе на ложе, или овины с хлебом пожечь — причем даже не в наказание за что-то, а просто так, из пьяной удали. Поднять голос на лендерманна никто не смел — при нем крепкая дружина и куча магов. Но недалеко от фьорда было поселение кхазадов. Этот народец в наших краях, как, впрочем, и везде, весьма зажиточный, и при этом они в меньшинстве, силы никакой за ними нет. В общем, когда конунг особо допекал поселян, они шли громить кхазадов.

— В смысле, громить?

Расмус, кажется, сам был не рад, что поднял эту тему:

— Ну, в дома вламывались. Грабили, но больше даже так, разоряли на кураже. Могли девку снасильничать, если не успела спрятаться. Прибить или