Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Помочь знанием он мог в любую секунду. Помочь силой — только ценой всей затеи, потому что снести эту стену он был способен и один, а снеся, объявил бы всему Содружеству, чьи люди берут Казань.

Гаврила оглянулся себе за спину и со вздохом опустил забрало.

* * *

Вышли, когда серый рассвет только обозначил край земли.

На голом поле прятаться было негде, и со стены их увидели не сразу, но всё же увидели. Ожидая наступления противника, местные защитники дежурили на стенах день и ночь. Крепостная артиллерия отработала честно и… впустую.

Ни одного попадания. Прямое попадание артиллерийского снаряда убивает и человека в титане, только орудия эти были пристреляны по плотным колоннам пехоты и судам на реке, а по полю врассыпную неслись двадцать бойцов, что благодаря алхимии Зарецкого вдвое быстрее любого бегущего человека, а сервоприводы выводили их совершенно за грани разумного. Пока наводчик брал упреждение, цель успевала уйти из сектора. Километр отряд взял меньше чем за минуту, а близкие разрывы и осколки приняли на себя щитки и встроенные барьеры экзоскелетов.

Скорость здесь и была бронёй.

Под самой стеной настильные орудия замолчали разом: стволы не опускались под таким углом и не доставали до подножия. Гаврила успел подумать, что это похоже на удачу, и тут же на площадку перед воротами упали первые мины.

Класть мины под собственные ворота — верный способ разбить створки и осыпать осколками свою же стену, и потому это делать противопоказано, только если у тебя нет древнего защитного барьера. Здесь створки прикрывал именно такой барьер, державший всё, что в него прилетало, поэтому по площадке перед воротами можно было работать сколько угодно и без всякой оглядки. Защита, которую они пришли ломать, и позволяла гарнизону безнаказанно засыпать отряд минами.

Сверху к минам добавилось всё прочее: пулемёты и гранаты с гребня, стрелки в бойницах, несколько дежурящих боевых магов, работавших коротко и экономно.

Огнём распоряжался человек, чьи команды Гаврила различал в грохоте лучше остальных. Голос был немолодой, ровный и нисколько не злой.

— Второй, недолёт, ребятушки. Третий, по площадке, не по створкам. Не суетись, они никуда не денутся.

Имени его Гаврила не знал и запомнил только эту манеру.

На сборку отводилось сорок секунд, и это оказались самые дорогие сорок секунд в жизни гвардейца.

Массивный кофр поставили первым. Являлся он не ящиком, а низким коробом на коротких ножках, обшитым холодным железом, с двадцатью бронзовыми клеммами по бортам и стальной рамой поверх крышки; внутри, в войлочных гнёздах, лежали кристаллы, которые Анна Соболева вручную перегружала и стабилизировала один за другим. Лафета у Тарана не было вовсе, и станиной ему служил сам этот короб.

Части ложились в раму одна за другой, и пробойник на глазах собирался в короткую толстую трубу, похожую не то на пушку без колёс, не то на непомерный магический жезл. Четверо запирали его замками и расклинивали ударами ладони, чтобы отдача не сбивала наводку между выстрелами. Сама рама ходила на двух винтах, по вертикали и горизонтали, на ладонь в каждую сторону, а большего пробойнику не требовалось.

Сгрудившиеся вокруг артефакта гвардейцы защищали его со всех сторон встроенными барьерами и физическими щитами, как закреплёнными на предплечье, так и ростовыми баллистическими, для того и принесёнными.

Остальные бойцы шустро раскатывали ленты. К клеммам крепились двадцать свёрнутых в бухты медных полос шириной в две ладони; их разбросали лучами, вдавили каблуками в грунт, и каждый боец встал на конец своей. Дальше шагнуть можно было только вдоль ленты, в сторону — уже нет. Кофр с пробойником остался в середине полукруга, ствол направлен прямо на ворота.

Сам он ничего не жёг. Сгорал кристалл в коробе, только сила из него шла в ствол не напрямую: сперва она разбегалась по лентам в машины и уже оттуда возвращалась назад, другой — изменённой. Смысл этой мудрёной петли Гавриле объясняли дважды, оба раза на пальцах.

Кристаллы Эссенции нельзя было замкнуть на артефакт напрямую без потери КПД. Сырая энергия выходила из каждого рывками и в собственном ритме, поэтому двадцать разрядов не складывались в один. Получалось как с мужиками, вразнобой раскачивающими увязшую телегу: силы вдоволь, а общего толчка нет. Для того поток и прогоняли через обвязку всех двадцати экзоскелетов. Сначала машины сводили разрозненные выбросы в общий такт, затем каждая на своём участке уплотняла совмещённый импульс, сбрасывая избыток в тепло, как проволоку понемногу тянут через два десятка всё более узких волок. В ствол приходил уже не широкий рыхлый разлив, а узкая плотная игла, в два с половиной раза превосходившая по мощности простую сумму кристаллов. Платили за это нагревом: пока работало оружие, все двадцать машин раскалялись всё сильнее.

Бойцам пришлось стоять на месте, без возможности маневрировать, уклоняться и увеличивать дистанцию, работая руками несмотря на всё, что сыпалось сверху. Скорость, благодаря которой они только что пересекли открытое поле живыми, здесь не значила ничего: сама задача лишала машины их главного преимущества.

Мины ложились с недолётом и перелётом, площадку перепахивало, осколки частой дробью щёлкали по титану. Никто не пригнулся. Ерёмин, стоя на колене, притопнул последнюю ленту и хлопнул Журавлёва по щиколотке.

Севастьян повернул переключатель на казённике, и по всем двадцати лентам разом прошла дрожь, будто их дёрнули за дальний конец. Ствол сел на полпальца глубже в раму, коротко и глухо ударил, и с этим выстрелом сбылось то, о чём предупреждали перед выходом.

Вся мощность сети ушла на пробойник, приводы просели, барьеры сели вполсилы, стрелковые системы на предплечьях замерли в походном положении, плечевые пушки встали стволами вперёд, и круговая картинка на забрале погасла. От остального защищало только то, что они держали в руках.

По кофру прицельно не работал никто, поскольку не мог. Для наблюдателей там не было ни устройства, ни расчёта при нём: полукругом стояли двадцать магов, раскачивавшихся в такт под собственный вой, проводя какой-то хитроумный ритуал. Опасность шла не от меткости, а от плотности: сверху накрывало всех сразу, и под очередную мину мог попасть любой. Ближним разрывом Никифора сбило с ленты и протащило по камню. Пробойник пропустил удар, а он поднялся и снова встал на ленту раньше, чем Журавлёв успел обернуться.

Гаврила прошёл по своей ленте до самого короба и прикрыл его щитом с той стороны, где сыпалось гуще. Приказа не было. Журавлёв оглянулся, но ничего не сказал и не удивился, потому что видел это не в первый раз: так же Гаврила