Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

По домам ходили с обысками, забирая оружие и магофоны, а заодно всё, что приглянулось тем, кто составлял опись. За неделю в городе исчезли двое соседей Чемесова: один по доносу приказчика, другой без всякого доноса. Знакомый купец, у которого Пётр Захарович третий год брал сырьё для своей мыловарни, сидел в подвале комендатуры и, по слухам, уже подписал бумагу о добровольном пожертвовании на нужды войска. Свою скобяную лавку Пётр закрыл сам, не дожидаясь, пока к нему придут пересчитывать гвозди. Мыловарню он не закрывал: мыло с неё покупала комендатура, и это пока держало его на плаву. Оставалось надеяться, что и следующая власть окажется такой же чистоплотной.

На Сенном базаре, куда он выбрался в среду за содой и жиром, работала лишь половина рядов. У коновязи за столом сидел писарь из комендатуры. Он записывал желающих послужить новой власти, а рядом на столбе висели два объявления. Первое — то самое, о девяти часах; второе, вывешенное ещё до обысков, звало добровольно сдать оружие и обещало не преследовать сдавших. На втором кто-то приписал углём короткое слово из трёх букв, и стирать его никто не спешил.

О Мамлеевых говорили шёпотом, повторяя одни и те же слова. Вдова покойного князя, двое его сыновей, младший брат с женой и племянники сидели в старой тюрьме у кремлёвской стены с первого дня. Пока они были живы, каждый в городе понимал, что генерал сидит на чужом месте, и уж он-то, надо думать, понимал это лучше прочих. Из этого следовало простое: рано или поздно семью выведут к стенке, и неизвестным оставался лишь день, который в комендатуре пока не называли.

Отдельно от всего города жил квартал Гильдии Артефакторов. Тяжёлые ворота артефакторского двора стояли закрытыми с первой недели, над стеной по ночам держалось белое свечение, а по утрам из малой калитки выходил один и тот же человек в сером, уходил за молоком и возвращался с бидоном, ни с кем не заговорив. Патрули в квартал не заходили и обходили его стороной, делая два лишних поворота. Мастерские при этом работали, и трубы над ними дымили, будто в городе не случилось ничего экстраординарного.

Своих Пётр Захарович навещал через день. Собирались втроём, чтобы не превышать дозволенного числа: тесть его Обносов, он сам и свояк Ларионов, женатый на младшей сестре его жены. В четверг сидели у старика, за самоваром, при задёрнутых занавесках.

— Присягайте, пока берут, — говорил Ларионов, молодой и румяный, получивший при новой власти место в одном из Приказов. — Через месяц будет поздно, а через два вас позовут не присягать, а объясняться. Я за вас слово скажу, меня там слушают.

— Ты за себя скажи, — отвечал Обносов, у которого на прошлой неделе забрали знакомого и с тех пор ничего о нём не сообщали. — Я, друг мой милый, при трёх государях жил. Все трое обещали порядок, и все трое начинали с обысков. Присягнёшь, а он через полгода слетит, и что тогда? Тогда придут другие и спросят с тебя за поспешность.

— С меня спросят за это, — не сдавался Ларионов, — а с вас за молчание.

— Со мной проще, — старик отставил чашку. — Молчание к делу не подошьёшь.

Пётр Захарович помешивал чай и слушал. Ларионов боялся возвращения Мамлеевых, Обносов боялся, что они не вернутся, сам он ждал доноса от собственного приказчика, которому задолжал жалованье, и общего у них троих не было ничего, кроме страха. То же, если верить слухам, творилось и в домах побогаче. Там все эти недели сочиняли генералу общее письмо о поддержке и никак не могли договориться о порядке подписей, потому что первому подписавшему доставалась и лучшая должность. Слушая их, Чемесов всё чаще думал, что казанское дворянство погубят собственные распри, а не узурпатор.

В пятницу с реки пришёл слух, которого ждали и боялись: ниже города встало войско. Идея, что соседи захотят воспользоваться их слабостью, витала в воздухе. Правда, никто не ожидал, что это будет Симбирск. Войско, как выяснилось, немалое, с орудиями и баржами. К вечеру его подтвердили лодочники, а к ночи солдаты принялись таскать на мост мешки с песком.

Город переменился за одну ночь. Переправу закрыли для частных лодок, у въездов на мост поставили пулемёты, а по улицам пошли не парные патрули, а полные отделения, шагавшие уже без прежней ленцы. С колоколен сняли звонарей и посадили наблюдателей со снайперами. Ночью на Проломной жгли бумаги во дворе управы, и пепел носило по мостовой до самого базара. Перед осадой бумаги прячут, перед обыском — сжигают. Пётр заключил, что в управе готовятся уже не к штурму, а к обыску после падения города.

Чемесов сидел у окна, глядя на тёмную улицу, и честно пытался понять, чего ему желать. Желать было нечего: кто бы ни победил, его разорят, пусть и разными способами. Если генерал Свияжин отобьётся, город останется под властью тирана, а обыски и описи продолжатся; Мамлеевых казнят. Если победят симбирцы, город возьмут штурмом, с артиллерией, и гореть будет посад, где стояли дома и мыловарня Петра, а после пожара придут чужие забирать то, что уцелело.

Перед сном ему вспомнились закрытые ворота артефакторского двора, мимо которых патрули ходили без вопросов. Уцелеет не тот, кто угадает победителя, а тот, без кого победителю не обойтись, и до утра Чемесов прикидывал, чем в этом городе может стать незаменим мыловар.

Глава 15

Со стоянки у реки снялись затемно и к трём часам ночи вышли к ольшанику под восточной стеной Казани. Ближе укрытий не было: поле перед стеной вычистили ещё при прежних князьях и с тех пор не давали ему зарасти, так что от последних кустов до ворот лежал ровный голый километр. Дальше оставалось ждать рассвета.

За час до него в ольшанике не разговаривали и почти не двигались. Два десятка людей стояли широко, удерживая дистанцию: титановое плечо задевает соседа раньше, чем человеческое, а лязгает гораздо громче. В темноте они угадывались не по фигурам, а по слабым отсветам, ходившим по мокрой листве, и по шуму, когда кто-нибудь всё-таки переступал. Лица закрыли ещё затемно, до выхода.

Отрядом командовал Севастьян Журавлёв, невысокий, плотный, с иронической складкой у рта, которую не скрывала никакая маска.

Вторым в связке у Гаврилы стоял Никифор Ерёмин, тяжёлый и спокойный, как чугунная тумба. Он прошёл двойной комплекс улучшений, вторым испытывал Вендиго и оказался единственным, кто нашёл