Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

При этом рисков в чрезмерном усилении собеседника я не видел. Люди меняются, и однажды Киндяков может забыть, кто из нас кому обязан. Прок мне будет от него и в этом случае. Сейчас между Угрюмом и дельтой лежит десяток суверенных княжеств, и каждое означает отдельную войну: свой повод, свои решения, оглядка на Бастионы, а пока я вожусь с одним, остальные успевают сговориться между собой. Эти земли Киндяков может собрать под свою руку сам, а когда он их соберёт, десяти войн уже не понадобится, хватит и одной. Княжество, вобравшее в себя десяток соседей, брать куда удобнее, чем десяток соседей по очереди.

Союзник сидел напротив меня и пока не догадывался, что уже согласился.

— Тогда обсудим цену, — предложил Киндяков и потёр ладони.

Уверен, даже Ярослава задалась бы вопросом, почему я вообще влез между Аничковым и Киндяковым, ведь последний и так искренне обещал мне в прошлый раз свободный проход по реке для армии.

Преследовал я сразу несколько целей. Расширение собственной территории безусловно. Превращение красивых слов в гарантированный результат. Мне нужен не просто свободный проход, а безопасная гавань. Самара под моей рукой — это порт, из которого мои суда выходят по праву хозяина, обеспечивая поставку припасов, если астраханская кампания затянется.

Решение вопроса с Казанью, ведь там мне не обещали ничего: на престол может сесть кто угодно, и обстрел гаубицами по моим баржам окажется весьма губительным. Наконец, тот, кому я помогу этот престол взять, окажется должен мне по-крупному. И заодно он своими глазами увидит, как такие дела делаются, а такой урок запоминается надолго.

— Начну со своей цены, чтобы вы не гадали. Казань будет ваша, и хозяйничать в ней будете вы. Мне от неё нужно немногое. Когда мне понадобится провести по вашей воде суда или полки, вы даёте свободный проход. Мой груз идёт через Казань без пошлины. Казанские мастерские Гильдии берут мои заказы и делают их в срок, а если граф Ферзен решит, что Великому князю Угрюмскому продавать нельзя, объясняться с ним будете вы. Земли я у вас не отрежу и в казну не залезу.

Он осмыслил услышанное быстрее, чем я договорил, и по лицу было видно, что готовился он к куда худшему.

— Принято, — сказал он. — Теперь моя, и она куда мельче вашей.

— Слушаю.

— Денег мне также не нужно, Прохор Игнатьевич. Нужна сущая мелочь, и прошу я её буквально для собственного успокоения.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Власть в Симбирске мой род взял у Меншиковых. Взял не по закону, а по праву сильного, как тогда было принято, и род их не вырезали, увы, а лишь изгнали. С тех пор Симбирском правим мы, и правим неплохо, только у любого недовольного в моём княжестве всегда есть под рукой готовое знамя: законная линия, обиженная и живая.

— Виктор Меншиков, — сказал я.

— Он самый. Внук изгнанного князя, получивший пятнадцать лет каторги на ваших землях. Даже если захочет, истцом в Переславле он не станет, по приговору он лишён прав, и мне это известно не хуже вашего, — признал Киндяков и развёл ладони. — Только суд рассуждает так, а боярская голова иначе. Дворянину для смуты нужно красивое имя, за которым можно встать. Пока носитель этого имени жив и находится в чужих руках, мне приходится о нём помнить, и подобная необходимость отвлекает, знаете ли.

— Чего же вы хотите?

— Одной вещи. Выдайте его мне. Если не выдадите, то не выпускайте никогда: ни по амнистии, ни по болезни, ни за выкуп.

— Второе гарантирую, — ответил я. — Первое — нет. Меншиков досидит свой срок до последнего дня, ни амнистии, ни выкупа, а после срока останется там, где я его поселю, и до Симбирска не доедет никогда.

— Почему не готовы выдать?

— Потому что нет.

Во-первых, Меншикова судили открыто и гласно, и отдай я осуждённого соседу по личной просьбе, всякий понял бы, что приговор был фикцией. Многие вопросы держатся на моём личном слове, а слово, о которой известно, что оно продаётся, не стоит ничего. Во-вторых, союзник, помнящий, чем ты его держишь, надёжнее союзника, забывшего об этом.

Причины я не назвал, и он сдался.

— Пятнадцать лет, — произнёс он, взвешивая срок, как монету на ладони. — За такой срок у меня в Думе сменится половина скамьи, а кто останется, тот забудет, как это имя пишется. Мне довольно.

— Вот и отлично, — я кивнул.

Отказ он всё-таки запомнил. Я видел, как он убирает его в отдельный ящик, к которому вернётся позже.

Дальше в нём проснулся азарт, почти мальчишеский.

— Сколько людей вы дадите?

— Достаточно.

— Прохор Игнатьевич, я собираю армию. Мне надо знать, на сколько людей готовить обоз и сколько лодок держать на переправе.

— Рассчитывайте обоз только на свою армию. Собирайте её как для настоящей осады, со всем, что положено, и денег не жалейте. Мои люди придут отдельно, и обоза им не потребуется.

Он посмотрел на меня, потом на свои руки, потом снова на меня.

— И сколько, по-вашему, продлится осада?

— Осады не будет. Город возьмём за сутки.

В кабинете повисла тишина. Я назвал ему срок, а по всем его расчётам такой город за сутки взять было нельзя.

Спорить он не стал, спрашивать тоже. Просто кивнул и сказал:

— Хорошо. Я вам поверю.

Прочитать его не составило труда. Он мне не поверил ни на грош и решил, что Великий князь либо бахвалится, либо скрывает что-то связанное с магией, что при учёте моего ранга звучало здраво. Разубеждать его я не собирался. Есть вещи, которые нужно показывать, а не рассказывать, и ради такого зрелища стоило подождать до следующей встречи.

Армия его была нужна мне целиком, но вовсе не для боя. Под Казанью должен стоять осадный лагерь симбирского князя: палатки, артиллерия, знамёна и роты, которые видит всякий проезжий. В казённых книгах должны остаться счета за боеприпасы. Тогда никто не станет спрашивать, кто именно вскрыл этот город как скорлупу, и вопрос этот останется местечковой новостью.

Он поднялся и задал последний вопрос, ради которого, подозреваю, и ехал.

— Дайте слово, — сказал он, — что в последний момент ничего не переменится, как вышло с Самарой.

— С Самарой ничего не менялось. Я объяснил это один раз и второго не будет. Слово своё