Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Теперь оставалось войти в его дом. Оба раза князь поступал так, потому что прекрасно видел, до чего доводит вражда с молодым и дерзким правителем Угрюма. Тот сметал все препятствия на своём пути, а репутация его всё сильнее разлеталась по миру. Она же останавливала многих из тех, кто и рад был бы осадить наглого выскочку. Словно бы предупреждала, что конфликтовать с ним вредно для здоровья. О тех, кто всё-таки пробовал, в Содружестве говорили тише и в прошедшем времени.

Смириться он всё равно не мог: стоит человеку однажды проглотить такое унижение, и впредь его уже и не спрашивают, а довольно скоро он сам к этому привыкает.

— Подготовь моё личное судно и машину в Нижнем, — распорядился он.

Помощник записал и это.

* * *

Гость приехал на третий день после моего возвращения из Самары, причём приехал, как я и рассчитывал, сам. Если бы этого не произошло, пришлось бы назначать встречу на нейтральной территории.

Из окна кабинета двор просматривался весь, от ворот до крыльца, и услышав о госте от Саввы, я не поленился встать и посмотреть, как ступает князь. Оставив машину и охрану у ворот поместья, он двинулся через двор пешком, и на полшага позади держался единственный спутник, лысый человек с плоской чёрной книжицей под мышкой. Шёл он ровно и неспешно, глядя прямо перед собой, и на окна ни разу не взглянул.

«Худой какой, — сообщил Скальд с карниза. — Ты его хоть накорми, а то ещё переломится посреди беседы, и виноват будешь ты».

Он сушёный, а не голодный. Такие живут до девяноста и простывают на чужих похоронах.

«Вот и я о том же. Орешков бы ему. И мне».

Тебе-то за что?

«За моральную поддержку», — с достоинством ответил ворон и умолк, потому что орешки следовало выторговывать после, а не до.

Про Киндякова я думал без раздражения. Хитроумен, жаден до чужого, терпелив и въедлив, а это качество среди князей Содружества встречается реже прочих трёх качеств вместе взятых. Обычно, те скидывают управление собственными землями на армию холуёв, которые с чувством обворовывают казну. Наём речных ватаг он признал прямо и без торга: спорить с очевидным — тратить время двух занятых людей. Всё это я запомнил прежде всего на последней встрече.

Из двух волжских князей, попавших этой весной в мою орбиту, полезнее был он. Аничков вызывал лёгкое раздражение и сочувствие, только сочувствие не построит мне открытый коридор до самой Астрахани. За Киндяковым стояли немалые ресурсы и достаточно изощрённый план. Самару я отнимал у него не ради спасения Аничкова. Новый город в коллекции моих владений сама по себе награда, но важнее было, чтобы человек, у которого этот город увели из-под носа, приехал разговаривать.

По лестнице он поднялся не запыхавшись и вежливо кивнул.

— Прохор Игнатьевич.

— Максимилиан Платонович. Садитесь.

Спутника он оставил в приёмной и в кабинет вошёл один. Сел вполоборота, небрежно, и не стал ни оглядывать комнату, ни хвалить дом. От вина отказался, от чая тоже.

Одет он был дорого и стильно: тёмно-синий двубортный пиджак, светлая рубашка без галстука, коричневые броги на тонкой подошве. Их придумали когда-то для фермеров и охотников, вынужденных перемещаться по болоту: отверстия в обуви отводили воду от стопы, обеспечивая быстрое её проветривание, а носят их теперь в кабинетах. Вот так практичная вещь превращается в пустой символ, утратив свою реальную функцию.

Стоял июнь, в кабинете было тепло, и за весь разговор он не расстегнул ни одной пуговицы. Сперва я приписал это дисциплине, а потом разглядел на лацкане значок размером с ноготь с родовым гербом и понял, что ошибся. Щит на нём был разделён надвое: сверху по зелёному полю золотая звезда, снизу по красному серебряное стропило, и всё это покрыто эмалью. Единственная родовая вещь на всём его наряде, и та оказалась не знаком, а полезным артефактом. Тот был работы недешёвой: от серебра тянуло ровным холодком, тихо и без перебоев, как из хорошего погреба. Дисциплина князя была ни при чём, ему просто не было жарко.

Тысячу лет назад родовой герб на груди носили затем, чтобы свои знали, за кем идти, а чужие знали, с кого спрашивать. Этот носил свой затем, чтобы не потеть в июне. Непрошеную улыбку я подавил с трудом.

— Я приехал не ссориться, — начал он, — и не требовать: я не в том положении.

— Внимательно вас слушаю.

— Допустим, я неверно понял то, что вы сказали мне прежде, — говорил он без нажима, оставляя себе путь для отступления в каждой фразе. — Допустим, ваши слова про среднюю Волгу означали не то, что я услышал. Я человек немолодой, слух подводит. Скажите мне прямо, Прохор Игнатьевич: они означали что-нибудь вообще?

— Означали.

— Тогда объясните, что именно, потому что за эти четыре месяца я вложил в самарское дело столько, что теперь смотрю на свой бюджет и не понимаю, кому предъявить счёт, — сказал он и помолчал. — Вам предъявлять я его не стану, — поторопился уточнить он. — Просто хочу знать, обманули меня или я сам себя обманул. Тридцать лет я живу тем, что верно читаю людей, и если я ошибся в вас, это обойдётся мне дороже всех затраченных в приобретение нового княжества средств.

Ни разу он не сказал «вы нарушили слово», ни разу не повысил голоса и при этом в несколько фраз уложил всё, с чем пришёл: свои убытки, свою ошибку и прямой вопрос, на который нельзя ответить обтекаемо, не потеряв лица.

Держался он превосходно. Обиженный и глупый человек на его месте потребовал бы объяснений, и я бы отказал, потому что отвечать на требование, значит признать за ним право требовать, а он не в том положении. После такого союзника из него уже не выйдет. Вместо этого он спросил, и на вопрос я ответил.

— Вы сами себя обманули, — отозвался я. — На реке я сказал вот что: «Угрюм не смотрит на среднюю Волгу, пока не найдёт того, кто это затеял». Вы услышали «не смотрит». Я сказал «пока». Тех, кто жёг мои баржи, я нашёл, и того, кто их послал знаю. Теперь пришла пора посмотреть на среднюю Волгу.

Он не переспросил и не возразил.

— И услышали вы не то, что было сказано, по одной причине, — продолжил я. — Вы мелко мыслите, Максимилиан Платонович.

Оскорбляться он не спешил,