Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

вокруг, например, на отстроенную пристань. Все города, что ко мне перешли, достались мне разорёнными или в упадке, и ни один таким не остался. Не верите мне — спросите во Владимире. Киндяков в эту войну вложился серьёзно. Возьмёт он пустой город и пустую казну, и поднимать их будет из того, что останется. Мне ваша инфраструктура не станет ярмом даже с учётом моих текущих капитальных затрат. Наоборот, она станет отличной инвестицией: через неё пойдёт мой хлеб и моё топливо.

— Дружина, — сказал он. — Мою дружину распустят?

— Вашу дружину поставят на моё довольствие, и первым же указом ей выплатят всё задержанное жалованье, а после перевооружат и отправят на переподготовку. Как и ваших Стрельцов, к слову. Кто захочет уйти, уйдёт с полным расчётом. Много ли таких найдётся, мне и самому любопытно.

Он открыл рот и закрыл, не найдя, за что зацепиться.

— Река откроется, — сказал он наконец, очень тихо.

— Река откроется. Ещё одно, что вам следует знать. Ваш хлеб пойдёт под моей охраной и будет застрахован на моих условиях. Я найду ему покупателя: желающих у меня хватает, и все они этой весной сидели без зерна. Ваши баржи разгрузятся, ваша биржа откроется, ваша казна снова начнёт получать пошлину с транзита.

— Страховщики уехали, — вставил он с горечью человека, который на этом уже обжёгся. — Обе конторы. Их не вернуть ни за какие деньги.

— Ваших не вернуть. Я приведу своих. Разница между нами не в красноречии, а в том, что за мою бумагу отвечает казна девяти земель, и полис на самарское плечо будет стоить не дороже, чем на муромское.

Дальше он слушал, не перебивая, и по лицу его я видел, что он верит каждому слову. Оттого и молчал.

— Какова, Ваше Высочество, цена обещаний всех этих? — с тяжёлым вздохом спросил он наконец.

— Цена жёсткая, и смягчать я её не буду. Титул князя Самарского остаётся за вами и переходит по наследству в вашем роду. Дворец, содержание, место на приёмах, герб на воротах — всё ваше. Править городом будет мой ландграф, и распоряжаться он будет всем: казной, дружиной, портом, судом. Человека я подберу вам грамотного, который будет радеть за эту землю, как за родную.

— Значит, я останусь номинальным князем…

— Да.

Я не стал ни украшать, ни смягчать. Он был взрослым человеком и заслуживал того, чтобы с ним говорили прямо.

— Роду вашему я обещаю покой и достаток, — добавил я. — И одно условие сверх того: никакой политики. Ни переписки с соседями, ни партии в Думе, ни ходатаев в Переславле. Начнёте, потеряете и вывеску.

— Совет при ландграфе, — попробовал он. — Хотя бы совещательный голос. Я знаю этот город сорок лет, а ваш человек не будет знать в нём никого.

Просьба была разумная и необременительная.

— Хорошо. Ландграф обязан будет вас выслушивать, и выслушает: город он освоит за три месяца, но ваш опыт и знание местных реалий это не заменит. Решать он станет сам, и спорить с его решением вы не будете ни в совете, ни вне его. Ваша работа теперь другая: жить долго и проводить время с внуками.

Собеседник кивнул. Он понимал не хуже меня, что голос без решения весит ровно столько же, сколько герб на воротах. Мне это не стоило ничего, а ему давало причину не считать себя обобранным дочиста, и за такую цену чужое согласие я готов покупать хоть каждый день.

Ростислав Данилович поднялся и отошёл к окну. Стоял он там долго, минуты две, и я его не торопил. Разговор восьмерых бояр был слышен даже отсюда, а из окна второго этажа Аничков наверняка видел и самих заговорщиков.

Рассуждал он трезво, и я примерно знал, что у него выходит. По одному раскладу он через месяц максимум лишался всего разом, вместе с родом, и об этом мы уже поговорили. По другому — он лишался власти, и только её. Разница между двумя итогами помещалась в одну подпись, и никакая гордость такой арифметики не переспорит.

Он повернулся, и я приготовился услышать вопрос про гарантии, про то, будет ли клятва взаимной, про размер содержания. Ошибся.

— Зерно, — сказал князь Самарский. — Сорок три баржи. Сколько из них ещё можно спасти?

Я встал и подошёл к письменному столу, где лежала его собственная речная карта, единственная вещь в кабинете, которую тут явно трогали каждый день. Аничков шагнул следом.

— В половине из них зерно уже сопрело снизу, — начал я. — Верхний в сухих трюмах цел. Буксиры я приведу свои, четыре штуки, они будут здесь к концу недели. Первым делом уводим те, что стоят с апреля: там зерно годится только на корм скоту и уйдёт за треть цены. Остальное вывезем и продадим под производство хлеба. Всего спасём двадцать восемь барж, может, тридцать, прочие — чистый убыток. Больше не обещаю.

Он провёл пальцем по карте, от ковша вниз, к тому месту ниже города, где фарватер жмётся к правому берегу и где в апреле погиб его последний караван. Потом беззвучно зашевелил губами, пересчитывая.

— Тридцать, — сказал Аничков. — Тридцать барж — это живые деньги, каких в казне нет с апреля. Этого хватит, чтобы дожить до нового урожая.

— До нового урожая доживёт город. Вы — только если подпишете.

Он закрыл глаза. Открыл.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

Ни торга, ни жалоб, ни попытки выпросить хоть что-нибудь напоследок. Сел, придвинул чернильницу и спросил, в каком порядке составляют такие бумаги, потому что в его роду их не писали ни разу. Я объяснил. Он записывал за мной, как студент, и один раз переспросил про формулу наследования титула.

Присягу назначили на вечер при полной Думе, чтобы те восьмеро во дворе услышали её собственными ушами и им не пришлось узнавать новость от посыльного. Депешу в Симбирск я велел отправить тем же вечером,.

Выходя, я оглянулся на человека, который писал за столом ровным почерком, изредка поправляя очки. Спасал я не его. Через месяц на этом месте сидел бы человек из Симбирска, и всё, что мне от него понадобится, решалось бы уже не в Самаре. А на того князя у меня свои планы…

Первая костяшка домино упала не от удара, а от короткого нажатия пальцем.

Оставалось подтолкнуть следующую.

Глава