Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

— Посчитайте вместе со мной. Чем живёт Самара? Заволжским зерном. Его везут к ней обозами, на её весах взвешивают, на её бирже торгуют и с её причалов грузят на баржи. Своё у неё только получаемая пошлина да причал. А теперь скажите, чьи пристани стоят на всём колене выше неё.

— Мои, — выговорил он не сразу.

— Ваши. Ставрополь-Волжский и Симбирск. Всё, что уходит с самарских причалов, дальше идёт мимо ваших, и везут это чаще всего ваши же баржи. Значит, три месяца вы жгли деньги и клали людей ради перевалочного пункта, который и так стоял посреди вашего же хозяйства. Взяли бы вы Самару, и к вашим пристаням прибавилась бы ещё одна. Дорогая, но всё-таки пристань.

— Элеватор на тридцать тысяч тонн, — сухо поправил он.

— Который до осени всё равно не примет зерна, потому что подъездные склады с транспортёрами выгорели весной дотла. Вы это знаете лучше меня, жгли их ваши же наёмники.

Возражений не последовало. Он молча считал следом за мной, и с каждой цифрой лицо у него становилось всё мрачнее.

— Приз в другом месте, — обронил я.

— Где же?

— Там, где сходятся две реки.

Вот теперь он подобрался, как гончая учуявшая запах добычи.

— Вы про Казань, — выговорил он.

— Про неё самую.

— Мамлеев пропал неделю назад, и до сих пор о нём ни слуху ни духу. Престол делят его родня и местные дворяне: у одних кровь и право на трон, у других деньги и голоса в Боярской думе, и ни у кого нет столько, чтобы прочие признали его главным. Сами они между собой не разберутся. Кончится это тем, что престол возьмут силой, и вопрос только в том, кто именно.

— Я туда не смотрю, — сказал он. — Казань мне не по зубам. Пока.

— А вы примерьтесь. Волга и Кама сходятся у Казани в один узел, и через него идут оба потока: всё, что спускается с Камы, и всё, что идёт по Волге. Кто держит город, берёт пошлину дважды и задаёт стоимость логистики для всей верхней реки. Три ваших города вместе столько не стоят, даже если прибавить к ним Самару.

— Допустим, — подытожил он и подался вперёд. — Это всё?

— Нет. Гильдия Артефакторов. Там её главный штаб, там архивы, там мастерские.

Позволив себе паузу, я налил воды. С Ферзеном у меня был старый счёт, и потому дальше следовало говорить особенно сухо.

— Гильдия Артефакторов сидит там двести лет и съезжать никуда не собирается. Хозяин города ей не начальник, однако и не посторонний: он распоряжается землёй, стенами, налогами и дорогами, а без всего этого учёные господа никаких чудес не создают. Возьмёте Казань, и глава Гильдии станет ходить к вам за землёй под мастерские и за подписью под каждой новой дорогой. Такого должника нет больше ни у кого в Содружестве, и рядом с этим ваша самарская пристань не стоит упоминания.

Он думал долго и усердно, потому что не сказал ни слова из тех, какими заполняют паузу.

— Один вопрос, — выговорил он наконец. — Если я сейчас двинусь на Казань, первым делом спросят, кому была выгодна пропажа князя. Ответ на этот вопрос будет короткий, и в нём прозвучит моя фамилия.

— При такой драке за престол вину свалят на кого угодно, — ответил я и пожал плечами. — На родню, на дворян, на вас, на меня, на астраханцев. Собаки лают, караван идёт.

Он сощурился, размышляя, случайно ли я поставил себя в этот ряд или нет. Убрать суверенного государя, не оставив ни тела, ни улик, умеют немногие… По крайней мере, так я интерпретировал эту заминку.

Казанский государь исчез поразительно вовремя. Воспользоваться его исчезновением предлагает один-единственный человек в Содружестве, ничего не теряющий от того, что виноватым назовут другого. Вывод из этого складывается сам и остаётся безопасным ровно до тех пор, пока его не произнесли вслух.

Спросить он не мог. Услышав «да», он сделался бы хранителем чужой тайны и уехал бы отсюда связанным по рукам. Или не уехал вовсе. Услышав «нет», он всё равно не поверил бы, а хозяина дома счёл бы лжецом. Оба ответа были хуже незнания.

Поэтому он посмотрел мне в глаза, чуть наклонил голову и перевёл разговор на другую тему.

— Караван идёт… — согласился он. — Тогда поговорим о том, как его вести.

Я не стал ничего добавлять, и на этом мы друг друга поняли окончательно.

— Казань не Самара, — продолжил он уже деловым тоном. — Казань рекой не взять. Через Волгу там стоит мост, а из города идут тракты на целую россыпь городов. Перекрою воду, казанцы поморщатся, но не завоют. Казна у них пополняется не одной лишь пошлиной: там десятки больших и малых ремёсел, да и Гильдия Артефакторов платит в казну немало. Такому городу вставшая река не страшна, только штурм.

— И?

— И штурмовать мне его нечем, — он коротко развёл руками. — Дружина у меня есть, только на такие стены её мало. Там гарнизон, знающий город лучше, чем я свой кабинет, и там десяток дворян, которые сегодня грызутся за престол, а завтра, увидев под стенами меня, помирятся на один день и встанут рядом. Я положу там всё, что собирал пять лет, и в лучшем случае возьму пепелище. Если только… — он выдержал ровно ту паузу, какой требовал торг. — Если только вы не подставите плечо.

Он выбрал верный ход.

— Помочь можно, — согласился я и откинулся в кресле. — Даром ничего не даётся, вы это знаете лучше меня. Мне нужны верные союзники, и не на одно лето.

Он поднял голову.

— Союзники или вассалы?

Он спросил прямо, без «допустим», и от моего ответа для него зависело всё. Вассал получает защиту и перестаёт быть государем; союзник остаётся государем, но рискует сам.

— Союзники.

И вот тут, глядя на то, как у пятидесятилетнего человека разглаживается лицо, я понял, что в замысле, до сих пор жившем на бумаге, появился первый живой человек.

Мне запрещено начинать войну против княжества, а ему не запрещено ничего.

Всё, что он возьмёт, станет его землёй, добытой в его собственной войне, и разбирать здесь Бастионам нечего: суверенный государь дрался с суверенным