Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Он молчал секунды три.

— Дорогой урок.

— Вы заплатили деньгами. Обычно платят иначе.

— Учту.

Он подал руку, и я её пожал.

Уезжал он обнадёженным, а не униженным или обиженным. Обнаружив, что играет не в той весовой категории, в какой себя числил, он не вышел из игры, а решил играть внимательнее. Такие пригодятся.

Из окна я проследил, как он прошёл через двор к воротам, и на этот раз он всё-таки поднял голову и посмотрел на дом. Лысый сопровождающий держался на полшага позади и записывал на ходу то, что князь бросал ему через плечо.

«Отказался, — с укоризной заметил Скальд. — А меня ты и не спрашивал. А между прочим, я всё это время молчал, героически и в ущерб здоровью».

Будут тебе орешки.

«Правда?»

А бывало иначе?..

«Вот теперь я вижу перед собой великого и мудрого государя», — удовлетворённо сообщил ворон и слетел с карниза.

Первая костяшка легла в Самаре три дня назад. Вторая только что вышла из моего двора на собственных ногах, искренне полагая, что толкает следующую, а не падает сама.

Глава 14

О новом правителе Боярин Влас Кондратьевич Ознобишин узнал в начале июля, после того, как князь Аничков присягнул Великому князю Платонову, причём не от самого государя, друзей или Боярской думы, а от собственного приказчика, прибежавшего с пристани после полудня. С двух барж, приведённых буксирами к казённому причалу, на берег сходили солдаты в незнакомой форме, а следом свели десяток лошадей и выкатили полевую кухню. Никто из восьми родов, державших в Самаре хлебные конторы и землю по левому берегу, об этом заранее не знал. В конце июня вышло так же. Их созвали в Думу, объявили о переходе Самары под руку Угрюму и позволили стать свидетелями эпохального события. Раз князь не спросил их тогда, спрашивать теперь было тем более незачем.

За расчёты Ознобишин сел в тот же вечер: от результата зависело, как себя вести. Приезжих оказалось столько, сколько нужно, чтобы город не спорил: рота в двести солдат, занявшая пустые пакгаузы у зернового ковша, дюжина гвардейцев Великого князя при самом ландграфе, двое боевых магов и с ними ещё один, тихий, которого угрюмские звали артефактором. Считал он их по головам и привычно, как мешки на весах, закладывал поправку на усушку, только к солдатам усушка не применяется. Самарская дружина тоже насчитывала пять сотен человек, только жалованья им не платили второй месяц. Сравнивать силы было незачем: голодные вояки за спасибо в бой не пойдут, а против роты с магами их не выставишь и подавно. Нет, конечно, можно собраться вместе с остальными дворянами в Боярское ополчение, но это ж рисковать своей шкурой…

Влас Кондратьевич за небольшую мзду поручил паре корреспондентов навести справки о новом ландграфе и через два дня получил ответ. Новым ландграфом оказался некий Никита Васильевич Савельев — щуплый мужчина лет тридцати, с внимательными глазами. Дворянство у него было служилое, а не потомственное, ненаследуемое, полученное из рук Платонова полгода назад. Служил он у Великого князя по торговой части и открывал для него конторы в чужих княжествах: через них выкупали должников, нанимали мастеровых и устраивали переселенцев. Таких контор от Нижнего до Тулы набралось с десяток. Ещё раньше он был обыкновенным купцом средней руки, разорился после пожара на рынке, и из долгов его вытащили за чужой счёт.

Все неравнодушные сошлись у графа Шихобалова. Его дом стоял выше прочих, и из окон была видна вся постепенно оживающая гавань. Полученную справку прочитали вслух дважды, будто от того текст её мог измениться.

— Приказчик, — сказал хозяин дома и отложил лист. — Влас Кондратьевич, ты пойми, что это значит. Хотели бы нас согнуть в бараний рог, прислали бы военного с именем, а раз прислали торгового человека, значит, пришли за деньгами.

— В Симбирске нам за то же самое сулили подтверждение новых вольностей отдельной грамотой, — горестно отозвался Аристов от окна. — Я эту грамоту в руках держал.

— Держал, да что толку: без печати бумага, — Шихобалов усмехнулся. — Симбирск теперь далеко, а нам прислали лавочника, и это, господа, не худшее из того, что могло достаться. С лавочником хотя бы можно сторговаться.

Сложив справку вчетверо и убрав её в ящик стола, хозяин дома кивнул Аристову на графин, и Влас Кондратьевич тоже промолчал, хотя уверенности остальных не разделял. Наливка была прошлогодняя, вишнёвая, и за весь вечер бояре сошлись только на том, что она удалась.

Влас Кондратьевич не обманывался насчёт того, за что они держатся. Речь шла не о старшинстве в Думе и не о том, кому первым кланяются на пристани. В угрюмских землях с января начал действовать указ, и порядок был прост: приходила комиссия, мерила землю и отдавала мужику вольную. Тот после этого переставал быть боярским холопом, и вместе с ним уходила земля, потому что кормила она лишь до тех пор, пока её кто-то пахал на господина. Доход всех восьми родов держался на этом и больше ни на чём, а знатный род без дохода перестаёт быть таковым за одно поколение. Киндякову нужны были причалы, весы и хлеб, ему не было никакого дела до чужих крепостных, и потому с Симбирском половина Думы и торговалась азартно весь июнь, а теперь об этом вслух не вспоминали. Надо было соглашаться сразу…

Сопротивление сложилось быстро и приняло привычную форму. Написали три челобитные: о сохранении прежнего порядка землевладения, о подтверждении вольностей, дарованных давним предком нынешнего князя, и о том, что князь присягал за себя и за город, но не за боярские вотчины, а стало быть, земельные дела следует решать особо. Грамоту о вольностях достали из ларца, смахнули с неё пыль, а к челобитным приложили копию, заверенную городским стряпчим.

Савельев принял все три бумаги, прочитал при боярах, поблагодарил за обстоятельность и на следующее утро прислал ответ. В нём он поблагодарил всех за активную общественную позицию и неравнодушие к делам державы, однако сообщил, что указ начнёт действовать в самарских землях с первого сентября. Комиссии выедут из Угрюма в августе, в помощь им выделят группу землемеров. Помещикам полагалась казённая компенсация по оценке Земельного приказа. Вольности в этой бумаге не упоминались вовсе, а для введения указа согласия Думы не требовалось.

Обжаловать дозволялось одно: казённую оценку земли. Порядок такого обжалования прилагался отдельным листом. Влас Кондратьевич отметил про себя,