"Фантастика 2025-140". Компиляция. Книги 1-30 - Алекса Корр

Марина подбавила в свой голос веселых интонаций, но тут же поняла, что выглядит глупо и наивно — Ксавьер прекрасно понимал, что она делает.

— Это все сложнее, чем Вам кажется, — сказал он. — Даже если я найду драконов, они могут лишь рассказать о первом воплощении. А ПОКАЗАТЬ могла лишь мама — та, чьей силой я напитан. Это… особый род общения. Без слов. Когда мы передаем друг другу целые образы и сопутствующие им ощущения.

— Как телепатия? — предположила Марина.

— Не знаю, — пожал плечами Ксавьер. — Не слышал такого слова. Но я общался так со своей матерью, пока она была жива. И… сейчас чувствую пустоту в том уголке разума, где всегда находились ее мысли.

Марина хотела было предложить еще кое-что наивное и при этом жизнеутверждающее, но сдержалась — момент был не тот. Они оба уставились на реку, проживая молчание.

— Знаете, когда я был подростком, меня раздражало это, — неожиданно признался Ксавьер. — Ментальный поводок. Пуповина. Вечный контроль. Я мечтал от него избавиться. Пробовал убегать подальше, напиваться до беспамятства. Пробовал даже познакомиться с одной молодой драконихой, что была проездом в Освении, и попытаться слиться с ней, чтобы вытеснить мать из своей головы. Не выходило. Мама всегда была рядом, наблюдала за каждым моим шагом и комментировала. Да-да, даже когда я напивался или пытался соблазнить девушку. Она будто смеялась надо мной.

Марина удивленно вздернула брови, но никак не прокомментировала подобную гиперопеку — из уважения к умершим и вполне себе живому Ксавьеру.

— И я всегда думал, что она это специально, что она не любит меня, — продолжал тем временем он. — Ведь разве может мать так издеваться над собственным ребенком? Но в тот день, когда они с отцом взошли на эшафот, все, что исходило от нее — это бесконечно повторяющийся образ воспоминания, как она прижимает меня, маленького, к груди. Вышитый край пеленки с вензелем, крохотные ручки и безмерное море любви… Снова и снова, одно и то же воспоминание. И когда ей отсекли голову, и ее разум погас…

— Не надо, — хрипло попросила Марина, поняв, что подробностей не выдержит. Но Ксавьер ее, кажется, не услышал.

— Пусто, — вздохнул он, вглядываясь куда-то вдаль. — И холодно. А все, что я помню о матери — это то самое воспоминание, как она прижимает меня к себе. То есть я помню даже не ее саму, а только любовь, что она ко мне испытывала.

Он немного помолчал, а Марина стерла набежавшие слезы.

— Вы знаете, я до сих пор не привык к этому, — признался он после паузы. — Порой вижу что-нибудь удивительное или возмутительное и по привычке показываю ей образ, мол: «Смотри, мама!». А в ответ пустота. И я всматриваюсь в эту пустоту, недоумевая, почему она молчит, а потом вспоминаю…

— Ксавьер, не надо! — уже громче всхлипнула Марина, шмыгая носом.

— Извините, — наконец, спохватился он и обернулся к ней. — Это не самые лучшие воспоминания, чтобы ими делиться, Вы правы. Надо жить дальше. Наверное, мама не зря так упорно транслировала мне тот эпизод, где я лежал маленький у нее на руках. Думаю, она хотела, чтобы я помнил хорошее, а не вид ее головы с остекленевшим взглядом.

Марина все-таки разревелась. Ксавьер нахмурился и замолк, неловко стоя рядом с рыдающей девушкой.

— За-за-зачем Вы мне это рассказали? — с трудом преодолевая всхлипы, спросила она.

— Я это себе рассказал, — подумав, признал мужчина. — Простите. Не принимайте близко к сердцу: все нормально, я уже научился с этим жить.

— Зато я нет, — срывающимся голосом выдавила Марина и громко шмыгнула носом: платка у нее с собой не оказалось.

— Вы такая наивная, — вздохнул Ксавьер и обнял девушку, успокоительно похлопывая ее по спине.

— А Вы… — начала Марина, но не сумела подобрать подходящего слова и вместо этого крепко обняла мужчину, будто пытаясь защитить его от страшных воспоминаний.

— Пойдемте в корпус, — предложил он. — Выпьем ромашкового чая, перепишем, наконец, без клякс письмо Гарденам.

— Издеваетесь? — сквозь слезы фыркнула Марина, отпуская его. — Да у меня перо будет плясать в руках, как у пьяницы.

— Работа — лучшее лекарство от нервов, — сказал мужчина и слегка улыбнулся, показывая, что шутит.

— Хорошо, идемте, — вздохнула Марина: если даже Ксавьер после всего этого умеет улыбаться, то и ей стоит.

Они свернули в лес и некоторое время шли молча, шурша старой хвоей. Каждый думал о своем, и мысли их были невеселыми.

— И все же я не понимаю этой темы с войной, — наконец, решилась Марина высказать то, что тяжким грузом легло ей на душу. — Ну, то есть, я могу принять, что война — это не просто битва добра и зла, и что на поле боя порой бьются хорошие люди с хорошими людьми. Потому что всех обдурили. Потому что каждая из сторон всегда считает себя правой. Но неужели люди не чувствуют, что их дурят?

— А разве они могут что-то сделать? — вопросом на вопрос ответил Ксавьер. — Какими бы благородными ни были убеждения человека, все благородство заканчивается, когда его за нарушение приказа обещают казнить, оставив его жену и детей без средств к существованию.

— Но ведь можно же как-то… — Марина пощелкала пальцами в воздухе, подбирая слова. — Ну блин, они же воины, они там все вместе. Неужели не могут объединиться и скинуть дурное командование? Ведь командующих меньше, чем воинов.

— Зато командующие более умелые в отношении управления массами, — напомнил Ксавьер. — А восстанием еще кто-то руководить должен. И, открою Вам секрет: этот кто-то обычно вовсе не хороший человек и преследует свои, корыстные цели. А иногда восстание поднимают и вовсе те же люди, что начали всю заварушку.

— Ну, пусть даже так, — поморщившись, смирилась Марина с необходимостью включать в восстание профессионального политика. — Зато они остановят войну.

— Люди ничего не выигрывают от восстания, они лишь еще больше рискуют своими жизнями, — заметил Ксавьер. — В обычной войне они имеют еще хоть какой-то шанс выжить — а хоть бы и в статусе военнопленных. В случае же с восстанием они не только рискуют жизнью в бою,