Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Вспоминать, — говорит Игорь. — Я расскажу тебе про твоего прапрадеда.

Не все ручьи впадают в реки, не всем рекам дано упасть в море.

Но мы пытаемся.

Дмитрий Осин. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

1945 год

Снова нахлынуло чувство раздвоения. Как будто невидимое лезвие вошло в сознание и с опытностью профессионального хирурга разделило его на две половины.

Это ощущение впервые овладело лейтенантом, тогда еще сержантом, Виктором Грачиком 15 сентября 1942 года. Немцы начали наступление по всему фронту и мимоходом смахнули с обжитых позиций их батальон. То был настоящий ад, обрушившийся на головы бойцов сотнями бомб, снарядов и мин.

Но самое главное, это был тот день, когда погибла Маша.

Главная подлость заключалась в том, что он еще мог бы успеть, мог бы спасти Машу, кабы не завернул на командный пункт переждать обстрел. Полчаса, не меньше, он провел там, перебрасываясь ничего не значащими фразами с ротным. А потом…

Он прибежал к тому месту в залеске, где пряталась санчасть, и увидел на месте палатки чудовищную воронку от фугасной авиабомбы. Из воронки нестерпимо смердело чем-то кислым, а временами налетал тошнотворный запах горелой человеческой плоти. Далеко по сторонам были разбросаны деревянные щепки от самодельных кроватей и неопределенные лохмотья.

Маша, Машенька, что же это? Я не верю! Этого не должно было случиться!

Что было потом, он плохо запомнил. Фриц, казалось, пер отовсюду. Виктор словно бы со стороны видел себя то бегущим наперерез серой цепочке немцев, то забившимся в какую-то земляную щель, а вокруг все завывало, трещало, грохотало. Потом что-то ахнуло чуть ли не под самыми ногами, его приподняло взрывной волной, изо всех сил ударило спиной о землю. И лязгающий ад сменился божественным покоем.

Он пришел в сознание уже в эвакогоспитале, в глубоком тылу. «Где Маша?» — спросил он, но вместо слов вышло какое-то невнятное сипение и бульканье. Медсестричка, менявшая ему повязки, нахмурилась и строго сказала:

— Лежите тихо, товарищ боец. У вас ранение в шею, сильная контузия и касательное ранение головы. Ни слова. Если хотите пить — кивните.

Он послушно кивнул. Сестра чуть заметно улыбнулась.

— Опасности для жизни нет. Все у вас будет хорошо.

И тогда он вспомнил все, что произошло. И понял, что врет сестричка, что все хорошее осталось для него в прошлом и никогда уже не повторится.

Через полтора месяца он вернулся в свою часть, похудевший, непривычно молчаливый и с этой странной трещиной в сознании, с чувством полного несовмещения того, что есть, с тем, что быть должно.

Очень часто он стал видеть сны, в которых ему являлась живая Маша. Они шли рука об руку по незнакомой улице, и она рассказывала, как ей было страшно и одиноко в том месте, где она очутилась после своей смерти. Это была не жалоба, а бесхитростный рассказ о событии очевидном и всем давно известном.

— Я так хочу к тебе вернуться, — говорила она на прощание, и уходила, уходила…

Вот и сегодня Виктор вскочил с постели, словно бы слыша эти слова наяву. Он пулей вылетел из комнаты, чуть не опрокинув по пути чопорную фрау Райхен, владелицу дома, где он квартировал, в один миг очутился на разбитой танковыми гусеницами улице, пролегавшей ровно по центру этого то ли городка, то ли деревни, и остановился на пороге, озираясь. Кого он искал? Он не знал и сам. Вокруг были наполовину разрушенные домишки, а на западе, на пределе видимости, чадил хвостами пожаров осажденный Кенигсберг.

Через час он уже принимал у сменщика дежурство по штабу.

Проверив все линии связи, Виктор поудобнее устроился за столом, на котором находились три телефонных аппарата и письменные принадлежности. Также в комнате имелась вестингаузовская рация, поставленная союзниками по ленд-лизу, но была эта рация сущим барахлом, ломалась на каждом шагу. К тому же весила под три пуда. Виктор покосился на нее с неодобрением.

Привычно текли минуты и часы дежурства. Виктор уже намеревался достать из планшета сверток с галетами, переложенными тушенкой, как некстати затрещал сигнал вызова.

Виктор поднял трубку и прислушался. Что-то гудело, потрескивало на линии, затем неожиданно громко рявкнуло, ухнуло, словно от недалекого взрыва, и в наушнике возник отчаянный до звонкости голос:

— Промежуточная, это Грачик говорит! Связист первой роты Виктор Грачик! Как меня слышишь?

Ему что-то ответили, но совсем уже тихо. Да Виктор и не старался вслушиваться. Давешнее чувство вошедшего в мозг лезвия, расщепившего сознание, накатило с новой силой.

Он лихорадочно соображал. Однофамилец? Да к тому же и тезка? Бред, не бывает таких совпадений. Был бы еще какой-нибудь Вася Иванов, но не Грачик же… Сенька-Зуммер из второго батальона решил разыграть? Невероятно. Сенька хоть и охламон, но не до такой же степени, чтобы лезть со своими шуточками в штаб дивизии. Остается одно объяснение, самое немыслимое из всех. Но именно в нем можно найти хоть крупицу смысла, свести концы и начала.

Он нажал на клапан передачи и, запнувшись, резко спросил, почти выкрикнул:

— Повторите еще раз, кто говорит?

1942 год

Шел дождь. Даже не дождь, а этакая противная морось, сущее наказание для любого фронтового человека. Под навесом для дизельного движка сидели трое. Движок молчал, так как топливо давно закончилось, а новое подвозить не спешили.

Сухопарый и русоволосый парень лет двадцати, то и дело горделиво косившийся на свои новенькие сержантские лычки, оживленно жестикулировал и рассказывал своим приятелям что-то смешное. Те пыхали «козьими ножками» и время от времени лениво посмеивались. Один из них вдруг выпучил глаза, закашлялся и мотнул головой куда-то вбок.

— Гляньте-ка только, люди добрые! — наконец воскликнул он.

Добрые люди тут же глянули и словно окаменели.

Чудное зрелище предстало их взору! Из-за ротной кухни вывернула на глинистую проплешину маленькая, явно женская фигурка, закутанная в плащ-палатку, с объемистым бачком в руках, и заковыляла в сторону санитарной палатки.

— Из новеньких фельдшериц, видать. Совсем молоденькие девки. Позавчера только прибыли. Ну и картина!

Действительно, картина была впечатляющая. Казалось, что бачок, увлекаемый неодолимой инерцией, двигался сам по себе, а девушка беспомощно и бесполезно моталась вокруг него, то и дело спотыкаясь и запинаясь. Капюшон от плащ-палатки наполз на лицо до самого подбородка, поэтому она через каждые три шага задирала голову вверх, как норовистая кобылица, чтобы хоть что-то видеть перед собой.

А когда они увидели ее сапоги… На несколько размеров больше, чем требовалось, они смотрели носами в самых произвольных направлениях, а по временам и вовсе