Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

Вряд ли Костик понял объяснение. Неважно! Главное — у них получилось. Мир, о котором он мечтал, оказался возможен. Потому что будущее, в отличие от прошлого, не предопределено. Каким оно получится, зависит от выбора каждого из нас. Если мы люди, а не люрики.

Ирина Лунинская. НЕ ВСЕМ РЕКАМ

Незримый дом качается между бытием и небытием, выше земли, но не на небе.

Я спустился сюда посмотреть.

Галочка позвала.

Прерывается сиротство, смерть остается где-то там, за скобками.

И думаю, как же хорошо.

Не прошу у Бога ничего другого — да и это прошу тихо, шепотом, как просил тогда, рассыпая свое безверие в окопах, словно табак из дырявого кисета.

Не все ручьи впадают в реки. Не всем рекам кормить моря.

Оставь мне еще год. Оставь все как есть, еще немного, оставь это воскресение — половинчатое, зыбкое, бестелесное.

Дай спасти и спасенным быть.

От памяти — осколки, лоскутки, крошки со стола.

…Жаркий сентябрь, поле, обтянутое золотым горизонтом, дырявые ведра, бодрые, веселые звуки: удар картофелин о дно ведра, хруст ботвы под сапогом. Мешки пузырятся боками, порой из тонкой прорехи выпадает желтоватый плод — обратно в землю.

Почему-то часто именно это.

Галочка родилась в декабре, самом злом из всех, и война рвала, грызла ее крохотную жизнь на части, терзала студеными лапами той черной зимы, придуманной в канцеляриях ада. Аню мою, жену, декабрь тот подобрал, а ангелы Галочки оказались удачливы — согрели случайными дровами буржуек, святыми людьми, не потерявшими человеческое, накормили опилочным хлебом…

Долгие эшелоны эвакуаций снились мне скупыми ночами, и в снах выживали все.

Я увижу Галочку в мае сорок шестого.

В этот самый день.

Берег реки, мертвые лодки с пробитыми днищами. И почему запомнились? Опухшие от слез глаза дочки — она плакала как взрослая, от счастья. Дети не плачут от счастья, не умеют. Только те, что проросли сквозь черную от крови землю.

Худенькие ручонки уцепились в рукав.

Сколько таких вот Галочек, Сашенек, Витенек не случились, остались в несбывшемся?

Родившиеся умирают, но иногда урывают кусочек бессмертия, а нерожденным даже смерть не по карману — не спасти им детей, и спасения от детей тоже ждать нельзя.

Даже чудо должно иметь корни, вырасти из той самой картофелины, упавшей обратно.

У Вальки Кузнецова, который вытащил меня, контуженного, оглохшего, из засыпанной землянки, — а бомбы еще выпалывали живое и неживое окрест, — не проросло.

Не продлился в родне, не пришлось, не случилось, и порвалась ниточка, и нет той памяти, что его, сгоревшего годом позже под Сталинградом, вытащит посмотреть на будущее, которое он смог защитить, но не смог увидеть.

А Реваз? Длинный, узкоплечий. Близко посаженные карие глаза, казалось, ерзали над горбатым носом. Он хотел, чтобы мы называли его «Биджо» — этот до невозможности самолюбивый пацан.

В Сухуми была невеста, обещала ждать.

Наваристая июльская ночь, мы ползли с выключенными фарами, Реваз шел в голове, белое полотнище на заднике кузова хоть как-то позволяло полуторке цепляться за дорогу.

Немцы ударили по всем правилам: по головной и по замыкающей. Я был в середине и уцелел, продержался до подхода своих.

Юрка Конев. Жена его пропала в Минске, с тех пор он не улыбался, не говорил больше трех слов подряд. Только раз, когда под спирт в медсанбате разговорились, точнее я разговорился, бросил: «Я и при жизни болтать не умел».

Был приказ на отход, и молоденький лейтенант замешкался: надо было оставить кого-то прикрывать, а такого он не умел, не научился оставлять людей на смерть. И тогда в первый раз Юрка улыбнулся…

От многих не осталось даже черточки между датами.

Галочка, ничего у меня не получится. Но — спасибо.

Смотрю на внука, как он спит, поджав ноги, ворочается с боку на бок — худой, жилистый старик, с колючим кадыком.

Май нынче жарок и тороплив, спешно наливается зеленым, прошлый был сух и студен. Они все разные, эти маи, и все они одинаковы: квартира, комната, усталый от своей потерянности внук.

Последний дом, в котором меня помнят.

Он просыпается, сбрасывает ноги на пол, кряхтит — он здорово сдал за этот год, пожелтел, опустел лицом.

Смерть его присела на стул, зевает. Нескорая, недоспелая смерть. Не будет у нас с Игорем больше мая. Хрупкого года старухе хватит, чтобы обосноваться, сожрать моего внука. Не спеша — так она тоже умеет.

Да, говорят в этом славном будущем, шестьдесят четыре — не срок, но мерка не равна на всех.

Мне было сорок девять, но искромсанное тело уже сдавало: укатали сивку крутые горки, а одним духом держатся только в сказках.

Галочка не плакала. Отплакала дочка моя свое раньше. Держала за руку и пыталась улыбаться.

Игорь проходит к окну, смотрит сквозь мутноватые стекла на пустую улицу.

«Галочка, ничего не выйдет», — думаю я.

Да ты же и не для этого меня позвала, сотворив это странное чудо: место ли мертвым среди умирающих?

Не для этого пришла туда, наверх, в день своей смерти, когда семьдесят девять твоих лет аккуратно улеглись в вечность, как усталый кот.

Это случилось пятого мая, а девятого, уже после похорон, Игорь сидел один: никто не был ему нужен в этот день, да и он никому — одичавший, обмелевший, полый внутри, проржавевший от ненужности своей.

И теперь он снова будет пить, сутулясь, как вопросительный знак. Мальчишка, которого я помню пятилетним, спрашивающим: «Деда, а ты на танке ездил?»

Телевизор гремит горьковатой бравурой, внук шаркает по комнате.

Сейчас он сядет за стол с липкой клеенкой, скрутит винтовую пробку у бутылки.

— Дед, — опять скажет он, опрокидывая стопку в поредевший рот. — Дед, почему ты был человеком, а я нет.

И безголосый я опять ничего не скажу — мертвым нельзя бросать живых, но и помочь им нечем. Только раз в год, в этот самый день, приходить безмолвно, слушать. Уже пять лет слушать.

Бесплотный дух, дышу его жизнью, его горестями и буднями, заботами.

«Живые могут все, — говорю я в никуда. — Живые могут исправить».

Звонок в дверь — Игорь радостно вздрагивает.

«Господи, — говорю я себе. — Не твоя доброта, а людей».

Пятилетняя Галочка входит в комнату. Игорь держит ее за руку осторожно, как фарфоровую чашку.

Другая и та же.

Господи, не по доброте суди своей, а за дела… Но и по доброте тоже суди.

— Дед, а что сегодня мы делать будем? — говорит Галочка, и глаза у нее опять радостные, ждущие.

Никто