Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

— И ты иди, — сказал дядька, который вышел с нами, Яру. Сам же встал, перегораживая дверь в палату, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. — Мы тут сами справимся, а тебе нечего бездельничать.

Было бы обидно, если б другим тоном. А так, мягко, с насмешкой.

— Савелий, забери Тимофея, — у Николя было собственное видение процесса. — Нестабильность силы может вызвать обрушение…

— Обижаете, — Демидов положил руку на стену. — Сейчас кое-что изменим, и выдержит. Даже взрыв, если что, выдержит.

Пол опять качнуло, что-то зазвенело, задрожало. И из соседней палаты выглянули Серафима Ивановна, на голове которой устроилась Буча.

— Серафимушка, ты тоже прогуляйся, — попросил Демидов. — Тут Юра вон расшалился… но это хорошо, это славно. Сила идёт, а это хорошо. Но стёкла похрустят, да и так пошатать чутка может. Мы, Николай Степанович, возместим. Не сомневайтесь.

Голос его звучал мягко, чуть виновато.

— Пожалуй, и вправду стоит прогуляться, — Серафима Ивановна и не подумала спорить. — Молодые люди, надеюсь, вы соблаговолите проводить меня…

Куда мы денемся-то? Главное, что Тьма перехватила Бучу, которая явно не желала уходить. В палату её тянуло, прям-таки неудержимо. Но Тьма поймала её за шкирку, тряхнула и уркнула что-то, строгое, суровое даже. Буча закрутилась, пытаясь вырваться…

— Идём, — сказал я, когда пол снова вздрогнул. — И вправду, воздухом свежим подышать надо бы…

Про свежий воздух я однозначно поспешил. Пахло в госпитале не свежим воздухом, а какой-то химией, едкой, перебивающей прочие запахи напрочь.

Вечерело.

Надо же, день пролетел, а я и не заметил, когда да как, с этими вот хождениями туда-сюда. Сумерки заглядывали в тёмные окна. Одна за другой загорались лампы, манили комаров да мошек. Отчётливо потянуло табачным дымом, стало быть, кто-то из пациентов не удержался.

Николя на них нету.

Я видел их всех.

Вот Серафима Ивановна, сказавшая, что ей нужно немного пройтись, останавливается в тени кустов, обнимая себя. И просто стоит. Дышит. Только с лица её сползает маска железной женщины. Здесь, наедине с собой, она может позволить боль. И даже слёзы, которые ползут по щекам.

Вот Татьяна в отдельной комнатке учит Метельку с Серегой щипать корпию. А пухлая сестра милосердия, судя по наряду, что выглядывает из-под форменной одежды, из монахинь, наблюдает за этим с улыбкой.

Вот Елизар водит ладонями над головой женщины, которая застыла, даже дышать боится, чтоб не спугнуть чудо. А за Елизаром наблюдает незнакомый врач. Похоже, что врач. Руки за спину заложил, смотрит с прищуром, но кивает одобрительно.

А Ворон по коридору ходит.

Взад и вперёд.

Вперёд и обратно. Нервный. Руки за спину заложил, подбородок прижал к груди и губы шевелятся, вот только ни слова не слышно. Сам с собой разговаривает?

Остановился.

Сделал вдох.

И развернулся, резко так. Двинулся прочь, но у одной палаты замер. Прямо видно, насколько тянет его туда, он то поворачивает голову, то отворачивает, наклоняется, уже готовый сделать шаг. И снова выгибается, не способный-таки его сделать. Кстати, почему? И что у нас в этой палате?

Призрак заглядывает.

Обычная.

Просторная. Кровати в три ряда. И заняты лишь несколько. В самом дальнем углу, повернувшись к стене, лежит грузная женщина. Юбки её пышные стекают до самого пола, занавешивая кровать, будто кулисой. Одну руку женщина сунула под подушку, другой, закованной в лубок, она придерживает одеяло и платок.

У окна сидит старушка. Мне видна прямая узкая спина да коса, куцая, что мышиный хвост, и полностью белая. Старушка молится. И судя по дрожащему мареву света, что окружает фигуру её, искренне. Святые с икон, что прикреплены над окном, и те смотрят на неё благожелательно.

А вот женщина в другом углу, в кровати, почти скрытой шкафом, не молится. И не спит. Она дышит сипло и тяжко, и порой заходится в кашле. И тогда Призрак улавливает запах крови.

Острый.

Манящий. И мне приходится одёргивать его, запрещая приближаться. Этот ли запах манит Ворона? Или сияние, что исходит от старухи?

Или вовсе эта третья.

Ворон стиснул зубы и заставил себя сделать шаг от палаты. Из стиснутых зубов донесся то ли стон, то ли шипение. Так, что-то идёт не по плану. Хотя чего это я. В жизни обычно так и идёт, не по плану.

— Егор Мстиславович! — я окликнул его издалека и помахал рукой. — А вы тут? А я вот потерялся.

— Но теперь нашёлся? — произнёс он, правда, как-то раздражённо.

— Ага. И вот, Яра нашёл! Он тут приехал…

— С отцом. Он по делам рода, — пояснил Яр. — И отправил помогать.

— Тогда вам, Савелий, наверное надо…

Ворон осёкся и сглотнул.

Взгляд его затуманился, да и фигура вдруг поплыла, всего на долю мгновенья, но показалось, что вот сейчас он расползётся на две.

Нет.

— Та! — Тимохин голос был громким. — Ар-х!

Братец, до того державшийся тихо, незаметно даже, что при его габаритах было непросто, навис над плечом.

— Ур! — ответила Буча, пусть слышал её только я.

Или не только?

Смотрел Ворон не на Тимоху.

Тень?

Он её видел.

— Егор Мстиславович! — я окликнул его, отвлекая. — Знакомьтесь, это мой… родич. Тимофей. Правда, он слегка не в себе, но не подумайте, он нормальный. Контуженный просто.

Звучало по-дурацки. И если бы Татьяна слышала, точно отвесила бы затрещину.

Но она не слышала.

К счастью.

А Тимоха простит.

— Охотник? — Ворон сделал шаг назад. И я почувствовал его настороженность, а ещё интерес. Или это иначе назвать надо? Тому, что сидело в нём, Тимоха был не просто интересен.