Господин следователь 13 - Евгений Васильевич Шалашов

— Разумеется, нет, — покачал я головой. — Ни градоначальник, ни министр не захотят, чтобы участковый пристав предстал перед судом. Даже если его не осудят — а его не осудят, все равно, это статьи в газетах, лишнее внимание к полиции. Кому это надо?

В принципе, теперь я могу проконсультироваться с отцом. Но не сомневаюсь, что он мне скажет тоже самое. А я товарищу министра и дело могу передать. Официально.

— Иван Александрович, позвольте мне пожать вашу руку, — встал со своего места прокурор. — Еще бы хотел принести вам свои извинения.

Пожимая руку, я с удивлением спросил:

— А за что извинения?

— Во-первых за то, что я посчитал вас сынком своего отца, которого пристроили на теплое место.

— Следователь — теплое место?

— Следователь по важнейшим делам — это синекура, — пояснил прокурор. — На это место назначают либо старых и заслуженных, кого не хотят отправить на пенсию, либо тех, кого не стоит загружать работой. Опять-таки — у кого есть определенные связи. Должность красивая, а делать ничего не нужно. Следователей по важнейшим делам вначале было шесть единиц, спасибо, министр настоял, сократили. Парочку оставили на всякий случай. А Его Высокопревосходительство приказал устроить вас на хорошую должность, дать дело, по которому делать ничего не нужно. Чтобы вы сидели на месте, читали бумаги, вот и все. Даже на службу вам можно бы не ходить. Вот, поэтому и получили вы дело Беккер. Там уже все запутано, и все, что можно напортить — напорчено, а кто убил — непонятно. Посидели бы над ним до осени, бумажки перебирали, потом написали соображения. А что бы вы написали? Я вам попытался помочь — убийца Миронович, а кто еще? Сумасшедшая баба? Так уже не доказать. Бобрищев бы на суде выступил, Мироновича обвинил, а суд бы его оправдал. Прокурор обвинять должен, служба такая. Неприятно, конечно, что убийство мы не раскрыли, но что делать?

— Так мне же минус, как следователю?

— С чего вдруг? — хмыкнул прокурор. — Не первое нераскрытое убийство, думаю, что и не последнее. Мироновича — домой, Семенову — на лечение, а Безака… С этим бы тоже решили. А дело — в архив. Орден бы вам не дали, так и взыскание тоже. Весь удар и позор принял бы на себя Бобрищев-Пушкин. Вам бы даже премию выписали за сложность в работе. А вы… Никто даже и подумать не мог, что вы убийство раскроете.

Выйдя из кабинета прокурора понял, что мне очень обидно. Ишь, следователь по важнейшим делам, как оказалось, синекура. Попроситься, чтобы в простые следователи перевели? Нет, тут жалованье выше. Кстати, а за что прокурор собирался извиниться во-вторых?

Глава 21

Заключительная

Я прошел в комнату и обомлел — моя Леночка целовалась с кем-то из великих князей, а тот уже увлеченно шарит ручонками по ее телу, мнет платье.

— Не помешал? — вежливо поинтересовался я.

— Ваня, это не то, о чем ты подумал! — выкрикнула Лена, а князь, нисколечко не смутившись, сказал:

— Господин Чернавский, мне понравилась ваша жена. И что здесь такого? Я оказал вам великую честь.

— Ваня, ты чего?

Да, а чего это я? Никаких великих князей и близко нет, я в спальне, а сонная Леночка, приподнявшись на локте, с беспокойством смотрела на меня.

— А что такое?

— Ты во сне стал кричать, да так громко, что меня разбудил, — пожаловалась любимая. — А еще — возможно, что мне послышалось, ругался и хотел кого-то из окна выкинуть. Неужели что-то по уголовному делу приснилось?

Фух, слава богу, это всего лишь сон. Приснится же такое. Уж лучше бы что-то из уголовного дела. Нет, тоже не надо. Но все равно… Любимая женщина целуется невесть с кем. Почему я решил, что это великий князь? Я из семьи Романовых только императора видел. Просто, заранее знаю, что все «великие» дегенераты и бездельники.

После того, как отец сообщил о предстоящем концерте, а мы с Леночкой принялись репетировать, я себя основательно накрутил. Стало казаться, что на мою Леночку положит глаз какой-нибудь высокородный ловелас. Я в своем собственном воображении такого себе напридумывал, что вслух не осмелюсь сказать. Я даже успел развестись с женой и на каторгу сходил за убийство кого-то из великих князей.

— Ты зачем с князем целовалась? — строго спросил я.

— Чего? — не поняла Леночка.

— Сон мне плохой приснился, — пояснил я. — Снилось, что ты с кем-то из великих князей целуешься. Вот я и спрашиваю — зачем ты с ним целовалась?

— Да? — хмыкнула Леночка. Улеглась, нежно меня обняла, прижалась. Сладко зевнув, сказала: — Оказывается, яблочко от яблони даже во сне недалеко катится… С чего бы мне с чужими мужчинами целоваться, если у меня есть ты?

Что за яблоко? А, так это она маменьку вспомнила, которой нечто подобное приснилось. А ведь могло что-то похуже присниться.

— Спи, глупый.

— Заснешь тут… — пробурчал я.

Леночка снова приподнялась на локте:

— Знаешь, что бы своему мужу сестрица Анна сказала?

— В смысле? — не понял я.

— Так вот, я тебе тоже скажу, в духе нашей сестрицы — щаз как дам по лбу, все глупости вылетят!

М-да, уже сколько раз отмечал дурное влияние Аньки на мою воспитанную барышню. Но сестрица бы сказала не по лбу, а в лоб. А еще — могла бы не говорить, а попросту двинуть. А Леночка, все-таки, девочка воспитанная и по лбу меня не бьет.

А ведь и помогло — все глупости вылетели.

Определенно, надо мне что-то со своей ревностью делать. Если кому-то понадобится, мной будет очень легко манипулировать. Вон, есть уже одна особа, которой это легко удалось. Но Анька пообещала, что провоцировать во мне ревность не станет.

Начало лета — уже не холодно, но и не жарко. Я теперь все реже и реже вспоминаю, что здешнее лето отстает от моего на двенадцать дней.

Народ разъезжается по дачам, по имениям. Семья Чернавских тоже разъехалась.

Анна, в сопровождении Людмилы, своей горничной-гувернантки уехала в Череповец. Даже не ворчала, что одна прекрасно доедет, никто не съест, осознает, что порядочным барышням из приличной семьи, ехать без сопровождении нельзя. К тому же — кто бы ее одну-то отпустил? Мы же с ума сойдем — как там ребенок в дороге?

Ребенок ужасно вредный, от которого семья Чернавских плачет — иной раз все вместе, иной раз по очереди, но любимый. Батюшка на полном серьезе собирался отправить с воспитанницей (или с дочкой — он уже сам запутался) кого-нибудь