Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

снег кружил хлопьями, как пепел с неба. Воздух был чистым, звенящим, и я жадно втянул его, будто спасение после смрадной комнаты, где пахло предательством. Иван Ильич не отпускал локоть, пока не отошли шагов на двадцать от особняка. Только тогда остановился, глянул по сторонам и заговорил тихо:

— Вляпался ты, Гриша. В самую пасть змеи полез! Помнишь, как в те разы, когда тебя вызывал Аракчеев? Только тот, видимо, работал на государя, а этот Платон тайком на Европу.

— Не по своей воле, — выдохнул я, — сами знаете, что если бы отказался прямо сразу на балу, то завтра же донесли бы государю, что поручик Довлатов с француза́ми заодно. А теперь… теперь они уверены, что я в их тайном собрании, верно? Как думаете, пароль дал мне несколько дней передышки?

Он нахмурился:

— Что успел нарисовать?

— Нарисовал пару схем устаревших. Но так, что толку им от того, как от дырявой мортиры.

— Молодец. Пусть глотают пустышку. Но все ж не думай, что Зубов поверил окончательно. Этот лис будет вынюхивать похлеще аракчеевцев, а то и французских лазутчиков. Война-то, братец, еще не закончена.

Я помолчал. Играть приходится в две стороны. А сердце ведь не железное. Люция ждет, верит, что я смогу. А где-то там, за чертой времени, остались жена и дочь. Они ведь тоже ждут.

Иван Ильич сжал плечо по-дружески, затем подмигнул:

— Не мучь себя, Григорий Николаич, друг мой. Глядишь, и образуется все, Зубов-то не вечен…

Я кивнул, в груди стало легче. Метель била в лицо, кареты гремели вдоль набережной, а впереди стояла задача пережить игру Зубова, вырвав из его рук инициативу.

Вернувшись домой, сразу свалился на кушетку, но едва успел сомкнуть глаза, как в дверь постучали. Бурчащий Прохор, бросив таз с водой, вышел в прихожую. На пороге стоял вестовой в дорожной шинели, с лиловым лицом от мороза. Приложив руку к козырьку, подал запечатанный конверт.

— От донского атамана Платова, вашему благородию, — отчеканил он и, не дожидаясь ответа, повернулся на каблуках.

Глава 24

Я разорвал сургуч. Строчки, выведенные резким, нетерпеливым почерком, прыгнули в глаза.

'Григорий Николаич, сей вестью спешу уведомить, что сведения, добытые моими казаками, подтверждают, што австрийцы не только чертежами русской артиллерии завладели, но и мастеров наших втайне к себе переманивают. Будто бы строят новые заводы под Веной, и в том замешаны люди весьма высокие, докуда следы ведут к Австрии, но и к нашим вельможам, што при дворе. Есть сведения, граф Зубов в том замешан. Сие должно держать в секрете, ибо ежели в столице об этом пронюхают раньше времени, то сам государь взбесится, а мы все окажемся под плетями. Жду твоего ответа. Ивану Ильичу, Резвому, Кайсарову и князю Сашке Голицыну мой поклон передай. Михайле Ларионычу отпишусь отдельно.

Платов'.

— Что там? — спросил Иван Ильич, еще не успевший переодеться в домашнее. Пробежав глазами депешу, присвистнул. — Вот тебе и бал, вот тебе и дипломаты секретной ложи масонской. Они не просто вербуют, они уже работают с твоими штуковинами.

— Так Зубов это прямо и сказал за столом.

— Обронил невзначай, что твои чертежи уже разложили по полочкам?

— Именно так и сказал.

— Хм… теперь вот задача, а стоит ли нам говорить об этом старику? Делов-то у него не то, что у Прохора с его тазом воды. Тут сейчас вся Европа в кармане фельдмаршала.

Решили пока отложить, не посвящать хозяина в предательские планы Зубова. Иван Ильич, закусив губу, решился сам разоблачить тайного масонского агента, каким теперь предстал перед нами граф в своем двуликом обличии.

Спустя час, Иван Ильич ушел нанести визит кому-то из своих друзей, а я, не ложась спать, стал перебирать свои дневники. Вот, что там было на этот момент моего альтернативного витка зимы 1813 года…

* * *

В эти первые месяцы наступившего года на Михаила Илларионовича, как на полководца, никто из неприятелей не осмеливался нападать. Война вроде бы ушла куда-то в кулуары европейской политики, отдаваясь отголосками и в Зимнем дворце. Там были французы, немцы, австрийцы, а здесь промышляли политикой всякие зубовы и аракчеевы. Однако приказы моего хозяина исполнялись по всей России самым ревностным образом. В середине ноября прошлого года, когда он направлялся от Березины к Вильно, у него после битв оставалось всего 48 тысяч штыков, но уже к началу февраля 1813 года его армия составляла больше 140 тысяч. Он получил еще и согласие царя на формирование резервов численностью в 180 тысяч человек, в то время, как король Фридрих-Вильгельм трусил и в смятении не знал, Наполеона ли выбрать союзником, или остаться с Александром, боясь равноценно обоих. Но тут снова во всем блеске выступил на сцену Кутузов-дипломат.

— Буде надобно, пошлю к Берлину Витгенштейна с нашим-то войском.

Фридрих-Вильгельм понял намек, покорившись победителю Бонапарта. Первые месяцы зимы немцы уже приходили в себя после долгого оцепенения под гнетом французов, и в январе (по моему календарю, бегущему вперед официальной истории) Фридрих-Вильгельм, наконец, подписал союзный договор с Александром. Правда, он тотчас поспешил обмануть Кутузова и вместо 80 тысяч прусских солдат дал всего 55 тысяч. А Наполеон в это время сформировывал армию в 200 тысяч наемников Польши, Италии, Австрии и тех же пруссаков, только тайно. Он снова имел перед собой давнего противника, победившего его при Бородино и Березине, а потом еще гнавшего до самого Немана. Только теперь русский гений был стар, почти не ходил, передвигаясь только в коляске. По моим записям выходило, что во время его болезни в конце января и в течение всего февраля государю, принявшему на себя управление армией, удалось все-таки осуществить некоторые меры в войсках. Однако они не принесли никаких изменений.

Таковы были записи в моем дневнике.

А Михаил Илларионович между тем, хмурый и молчаливый, глядел на карту, словно на врага. Его коляску подкатывали к длинному столу, усыпанному донесениями, и он тяжело переводил дыхание, но стоило заговорить о делах, сразу оживал.

— Армии надобно не только числом, но и сердцем, — сказал он мне после обеда, проведенного в обществе княгини Волконской. — Сердцем, Григорий Николаич, понимаешь ли? Пруссак, австриец, саксонец, все они за золото воюют, а наш мужик толечка за Россию. Потому как и победа будет за нами.

Теперь годы брали свое. Хозяин больше слушал, чем говорил, больше полагался на нас, его людей,