Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

Мы задержались в Пскове всего на день, и снова в путь, теперь уже к Гатчине, ближе к столице. Дорога пошла ровнее, но морозы усилились так, что кони покрывались коркой инея. В обозе подолгу не зажигали костров, сухой ветер свистел в лесу и гнал снег, превращая в острые иглы. Все чаще стали встречаться партии раненых, возвращавшихся в лазаретах на восток. Их сани тянулись цепочкой, а в каждой телеге слышался стон.

— Вот они, сыны отечества, покалеченные государевой властью, — со злобой сплюнул в снег Резвой.

К вечеру четвертого дня показались башни Гатчины. В самом дворце было пусто, император здесь не жил, но оставил гарнизон. Нас встретили холодно, почти настороженно. Я заметил, что даже чиновники, отряженные приветствовать фельдмаршала, перешептывались между собой, оглядываясь.

— Вот, приехали их благородие, накось тебе. И жития теперь не дадут…

Вечером подошел Голицын:

— Слыхал, Григорий Николаич? В столице говорят, будто Кутузов слишком медлил, слишком жалел армию, а победу-то одержал мороз.

— Старая песня, — ответил я. — Ему ли теперь оправдываться?

— А все ж заговоры плетутся, — Голицын поморщился. — Уж больно Аракчеев зачастил к царю.

Я задумался. Имя Аракчеева последнее время снова завитало в воздухе как дурное предвестие. Говорили, что он не прочь выставить Кутузова старым, слабым и мешающим делу, а под это дело подтянуть своих людей. Там же, в Гатчине, опять мелькнула фамилия Зубова. Местный офицер проговорился, мол, граф Платон ищет влияния при дворе, пользуясь покровительством государева фаворита.

Кутузов, услышав эти слухи, усмехнулся, однако взгляд оставался тяжелым.

— Помилуй бог, да пускай. Они все думают, что война им игрушка, забава в баталии. А война, это поле, снег, кровь, и наш русский солдат, хотящий дожить до весны.

Как забрезжил рассвет, наш эскорт покинул неуютную Гатчину. Дорога вела прямо к столице. Чем ближе становились ее пригороды, тем больше попадалось саней с чиновниками, курьерами, купцами. Петербург жил своей суетой, не похожей на опустошенные города Литвы с Белоруссией. В лавках начало попадаться масло, хлеб, свечи, а уличные мальчишки кидались снежками, как ни в чем не бывало. У Нарвской заставы нас встретили не радостные толпы, а молчаливое оцепление солдат. В окна домов выглядывали люди, но кричать «ура» никто не спешил. Казалось, столица ждала решения, а не героев.

Кутузов нахмурился, но виду не подал. Только сказал мне вполголоса:

— Вот и приехали, мил мой. Теперь начнется война без пушек.

Въехали в город в сером рассвете. Не ярмарочным ликованием, не базарными бабами и зазыванием в шутовские балаганы встретила столица, а тишиной, в которой чувствовалась недобрая настороженность. Дома вдоль Невского были украшены черными разводами дыма от печных труб, на набережной люди спешили по своим делам, не оглядываясь на карету фельдмаршала. Казалось, каждый боялся показать лишнее чувство. Ей богу, как при Павле-царе, мелькнуло у меня в голове.

Встретив у парадной лестницы без шума, без оркестра, нас провели в высокие, холодные залы. Николай Салтыков, старый генерал, склонил голову, приветствуя Кутузова, но его взгляд был сух и недоверчив. Александр задержался в Вильно, не желая явиться в столицу прямо вслед за Кутузовым. Говорили, что он намеренно держит дистанцию, выжидает.

И только к вечеру, под звуки отдаленного боя курантов, в Зимнем открылись двери, и мы вошли в зал, где стоял Аракчеев. Я заблаговременно смешался с группой других офицеров, продолжая наблюдать из-за их спин. Несколько разукрашенных графинь склонились в реверансе перед победителем Наполеона.

— Князь Михаил Илларионович, Россия благодарит вас за победу! — напыщенно провозгласил Аракчеев.

Хозяин мой поклонился, и мне на миг показалось, что ледяная корка недоверия треснула. Но всесильный фаворит тут же продолжил:

— Однако война не окончена. Француз бежит, а Европа глядит на нас. Теперь от России ждут решимости.

Старый полководец ответил спокойно:

— Европа ждет не решимости, а рассудительности. Без того мы потеряем больше, чем приобрели, ваша светлость.

Тот отвернулся. Грянули запоздалые фанфары. Фельдмаршала принялись поздравлять с Георгием первой степени, с викторий, с благополучным возвращением в родные пенаты. Вот только родные они были, эти пенаты? — вспомнился мне тоскливый взгляд хозяина, когда он покидал войска. Позднее, уже в частных беседах, я слышал, что Аракчеев почти не выходит из дворца, сделав исключение только для победителя Наполеона. Сам же за спиной науськивал государя в депешах о слабости Кутузова, о том, что войско изнуренно, а Россия нуждается в «новом дыхании». Говорили также, что Платон Зубов, не довольствуясь своей тенью, вновь поднимает голову, шепчась в кулуарах с придворными дамами и старыми знакомыми.

Покинув негостеприимный дворец, мы вернулись в усадьбу хозяина, где его с радостью встретила Екатерина Ильинична и все домочадцы. Потом настали серые будние дни. В одну из ночей Голицын разбудил меня:

— Письмо от Матвея Иваныча. Платов пишет о новых донесениях из Европы, будто в Вене замечены чертежи наших орудий. Кто-то упорно их переправляет.

Я сразу подумал о Люции и тех двух незнакомцах в меховых шубах из Вены. Но называть имя вслух не решился.

А между тем, с первого же дня стало заметно, что вокруг государя в Петербурге образовался плотный круг, в который Кутузова пускали нехотя, а меня и вовсе старались не замечать. И в центре того круга стоял все тот же сухой, худой Аракчеев, с лицом недовольного властелина. Он считал своим долгом напоминать всем, что война еще не окончена и что заслуги полководца Голенищева-Кутузова слегка преувеличены.

— Победы графа, — говорил он в узком собрании министров, — суть плод случайностей. Не он, а мороз и голод сокрушили Бонапарта.

Эти слова доходили до нас. Хозяин лишь усмехался:

— Что ж, пусть мороз получит орден Андрея Первозванного, а голод, к примеру, табакерку с алмазом.

Однако шутки мало чем помогали. В Зимнем дворце все чаще задерживался постаревший, но не утративший ни амбиций, ни коварства Зубов. Еще недавно опальный граф появлялся под руку с придворными красавицами, шептал что-то в уголках залов, умел распустить слухи яда, а эти пересуды грозили ударить по самому больному месту. По доверию государя.

Тем временем я заметил странную деталь, что в гостиных у Зубова все чаще мелькали австрийские дипломаты. И хотя официально речь шла о брачных делах и бальных удовольствиях, я слишком хорошо знал, где проходят невидимые нити, ведущие к моим чертежам.

Голицын, как