Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

Едва сдерживаясь, чтобы не разразиться хохотом, я записал эти напыщенные слова для потомства. Михаил Илларионович добродушно обнял горе-адмирала за талию и повел в каминную.

— Ваши экипажи с посудой и столовым серебром, захваченные французами в Борисове, отбиты. Я велел их доставить сюда, — сказал он, возвращая адмирала к его борисовским «победам» в кавычках.

— Благодарю вас, — вспыхнул Чичагов. — У меня хватает посуды. Я могу предоставить ее вам, если вы пожелаете давать обеды!

— Ох, какие обеды нынче, право слово, милый сударь. Как бы солдат накормить, да лошадям фураж заготовить. А вам все обеды да театральные балы…

Чичагов закусил губу. Мы с Павлом Андреевичем Резвым прыснули в кулак от смеха. Иван Ильич тихо кашлянул, спрятав улыбку. Саша Голицын, едва не выбежал в коридор, давясь хохотом. Позор Березины следовал за адмиралом как тень. От этого пятна Чичагову не удавалось избавиться даже здесь, в Вильно, когда Березина уже фактически осталась позади, а он по-прежнему думал о каких-то светских обедах.

— Не пристало нам сейчас думать о балах, — заметив глазом наши надутые от смеха физиономии, продолжил поучать адмирала Кутузов. — Вот мне, мил-государь, мой денщик Прохор заместо парадного мундира, ноги парит. А каково нашим соколикам солдатам, когда еще Березина у них в памяти?

— Ваша светлость, хватит уж, право, о Березине… — едва не взмолился посрамленный Чичагов. Куда только делась еще недавняя спесь? Вестовые с ординарцами перебрасывались скрытно ухмылками. В сухопутных войсках не любили адмирала за его бездарность, впрочем, как и на флоте. Один Александр видел в нем родную душу, поскольку сам был отмечен печатью поражения под Аустерлицем. Продвигал Чичагова и фаворит Аракчеев. Оттого и была некая негласная неприязнь между моим хозяином и неудавшимся полководцем.

Отвесив поклон, бывший командующий корпусами удалился. Как только дверь закрылась за последним офицером его свиты, всегда терпеливый Иван Ильич разразился едва сдерживаемым хохотом. Следом за ним рассмеялись Голицын с Резвым, а Кайсаров, гревший руки у камина, хмыкнул в усы.

— Ну, вы его поддели, Михайло Ларионыч! — давясь смехом, выдал вздох Иван Ильич. — Это ж надо? Вошел сюда как гусь в распущенных перьях, а выскочил как подбитый воробчик.

— Он мне чем-то Мюрата напомнил, — встрял Саша Голицын. — Тот тоже всегда на аванпостах пред ясны очи Милорадовича появлялся в золоте и перьях пушистых. А как Матвей Иванович Платов погнал его в зад, так и перья растерял и золотые эполеты в Березине утопил.

Покидая утренний прием, в этот день настроение у нас было бодрое. Теперь Чичагов вряд ли посмеет перечить графу Голенищеву-Кутузову.

А сам Михаил Илларионович писал в тот вечер своей жене Екатерине Ильиничне:

«Я прошлую ночь не мог почти спать от удивления, что в спальне комнаты были вытоплены для Бонапарте, но он не смел остановиться, объехал город около стены и за городом переменил лошадей. Поехал до Парижу другой, стало быть, дорогой. Как наши детки? Как осень в граде Петровом? Все так же посещаешь дворец, матушка? Государь-то благоволит к тебе, али как? »

Отправив курьера с донесением и письмами в Петербург, фельдмаршал поехал встречать первые полки главной армии, вступающей в Вильну.

Мы остановились на просторной кафедральной площади у величественного собора святого Станислава, так как здесь должны были проходить полки. День выдался солнечный, тихий. Мороз не сдавал, мелкий снег искрился и скрипел под ногами. Михаил Илларионович вылез из саней, окруженный генералами. Рядом находились Кайсаров, Резвой, Иван Ильич, первый адъютант Голицын, второй адъютант из штабных Граббе и, собственно, я, уже не как адъютант, а военный инженер главнокомандующего. Поодаль, у большого костра, жалась кучка любопытных горожан. Прохор добросовестно грел таз с водой на огне. Как закончится шествие, барину непременно нужно будет попарить ноги.

Пришедшие в Вильну полки готовились к смотру на площади у ратуши. К командирам частей поскакал Граббе, сказать, что фельдмаршал ждет. Я приготовил перо с бумагой, на тот случай, если хозяин пожелает записать свою речь для потомков и сынов отечества. Он ходил, поглядывая на высокую колокольню собора, на заснеженную Замковую гору с остатками башни Гедимина, потирал уши, мороз-то крепчал, хоть и был только ноябрь-месяц по моему календарю. В реальной истории такой парад в Вильно должен был происходить в декабре, но альтернативный виток измерения девятнадцатого века продолжал ломать свой собственный ход..

— Пора, ваша светлость, — доложил, как по часам, адъютант Голицын.

О т ратуши показалась колонна гренадер. Солдаты шли в разной одежде и обуви: одни в сапогах, другие в валенках, кто в шинели, а кто в полушубке. Загремели трубы, распахнулись полотна знамен с двуглавыми орлами России. Солдаты шли стройно, но рядом с форменным кивером виднелась какая-нибудь не по уставу меховая шапка. Фельдмаршал не обращал на такие детали внимания. Он не был Беннигсеном или Барклаем, которые готовы были ради устава наказать любого солдата. Давно вышли из моды букли, натертые воском, давно ушли в прошлое узкие сюртуки, упраздненные еще при светлейшем Потемкине. Суворов в свое время боролся с такой неудобной нелепостью, теперь Кутузов продолжал начинания своего учителя.

Шли быстро и бодро. Было радостно смотреть на войска, которые уничтожили «непобедимую армию». Было приятно сознавать свое превосходство и силу. Наполеон не вошел в Москву. Вторая столица не была сожжена, и все это благодаря моим разработкам, введенным в войска.

— Песенники, вперед! — повелел Кайсаров.

Из рядов гренадер выбежало десятка два солдат. Затянули азартно:

— Когда миленький со мною, весела бываю я. Помахаю я рукою, крикну, шоб любил меня!

— Выдать от меня по полтине на брата! — обернулся Михаил Илларионович к смеющемуся Резвому.

Я видел, что встречать победителей Бородина и Березины было приятно, однако совсем не радовала Михаила Илларионовича встреча с тем, кто всю тяжелую кампанию спокойно просидел в тепле петербургского дворца. Государь не доверял моему хозяину и, узнав, что Вильна отбита от врага, заторопился в армию, чтобы взять руководство в свои руки. Просматривая свои записи по вечерам, я не раз примечал, что старая неприязнь Александра к Кутузову прорывалась в течение всей кампании. Хотя император в рескриптах к Кутузову и подписывался своей благосклонностью, но она там даже и