Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

беседу, и внутри у меня росло ощущение, что война поворачивала в новый круг. Такого поворота в хронологии моего времени не было. Календарь снова изменил свой ход истории. Мы одержали победу, но победа эта не завершала, а лишь открывала иной путь, теперь уже к политике. И этот путь обещает быть длинным, тернистым, а возможно и для кого-то стоить карьеры.

Кутузов, словно подводя черту, произнес:

— Господа, не обольщайтесь. Русская армия дала урок миру, и отныне нам предстоит экзамен политический. А сдавать его придется не штыками, а умом, терпением, хитростью.

И тут же, будто в подтверждение его слов, в окно с улицы донеслись голоса солдат:

— Ну што, Петруха, до Парижу дойдем аль как?

— До Парижу? Ха! Попервой бы хошь до Смоленска вернулись да кваску хлебнули!

Смех и перебранка разлетелись в холодном воздухе.

Наутро мы выехали дальше по обледенелой дороге, петляющей меж черных елей и замерзших болот. Появились первые признаки осенних заморозков. Скрипела каждая упряжь, дыхание лошадей тут же оседало инеем на сбруе. В обозе прибыло несколько курьеров из Петербурга. Один из них протянул мне небольшую, аккуратно перевязанную сургучом свертку. Я сразу узнал тонкий, четкий почерк Люции. Лишь вечером, когда в заброшенной избе растопили печь и разместились кто на лавках, кто прямо на полу, я остался наедине со своим фонариком и бумагой.

«Mon cher ami…» — так начиналось письмо. Она писала осторожно, боясь, что каждое слово могло быть прочитано посторонними глазами. Сквозь вежливые обороты и обтекаемые фразы проскальзывали нежность, тревога и тайный зов. Были там и иные намеки: « В Вене некоторые ждут вестей, и я прошу вас помнить условный знак, о котором мы условились на балу» .

Любовное письмо? Да. Но и шпионская записка одновременно. Снова начинаются политические интриги, от которых я был отгорожен во время боев. Снова предстояло вести двойную игру, плести сети, закидывать ложные схемы, выявлять шпионских лазутчиков.

Я сжал листы в руке, чувствуя горечь и тепло разом. Люция все так же оставалась связующей нитью между мной и с австрийскими дворами.

Наутро в штабе Михаил Илларионович, получив донесения из столицы, собрал нас и коротко доложил:

— В Петербурге неспокойно. Государь призывает готовить новые корпуса. Слухи о заговоре кое-где просочились, голубчики, — и опять мелькают фамилии, которые мы уже слышали: Аракчеев, Зубов. Так что война, господа, ныне не только на полях, но и у нас за плечами.

Я слушал его и невольно думал о письме Люции. В ее строках тоже чувствовался этот поворот. Она писала о Париже, о том, что там уже нет единодушия, что сама Мария-Луиза сторонится мужа, что опальные генералы бродят как тени. В конце стояли слова, будто шепот, пробившийся сквозь чужую руку: «Береги себя. Ветер переменился, и я боюсь, что переменит и судьбы» .

Я не знал, писала ли она от сердца или это была чужая подсказка, вложенная ей для меня.

Ноябрь перевалил, мороз ударил во всю силу. Французы бежали к Неману, а мы входили в Литву. В Вильно застали те самые склады, что Наполеон обещал своей армии. Все амбары, сараи, магазины были пусты. На улицах валялись брошенные пушки, повозки с треснувшими колесами, телеги, и даже кое-где попадались обглоданные крысами скелеты коней. Бездомные псы обгладывали то, что осталось. Людей было мало.

Вечером, в доме губернатора, за картами и свечами снова заговорили о будущем.

— Армию мы сохраним, — сказал Раевский. — Солдаты должны отдохнуть, но весной мы можем двинуться за Неман. До самого Парижа, коли будет приказ.

— Не спешите, Николай Николаич, — оборвал по-дружески Кутузов. — До Парижа путь лежит чрез Вену, Берлин, а то и чрез ненавистный нам Лондон. В Петербурге, извольте, наших врагов не меньше, нежели в парижских салонах. Аракчеев, Зубов такие же маршалы, как Мюрат и Даву, только иного поля. Их оружие, смею вам доложить, это слухи, доклады, ласки царские. И, быть может, они опаснее, чем сам Бонапартий, холера им в душу…

Глава 21

Юный князь Голицын подыскал за губернаторским домом нетронутую французом усадьбу, где мы временно и расселились. В первый же день вечно недовольный Прохор принялся кипятить таз воды. Дров было мало, пришлось разломать ось телеги, а сам денщик приговаривал:

— Жетельмен хранцуский, чума забери, токмо пеньки от столбов пооставил…

— Да брось ты этот таз, Прохор! — смеялся я, когда тот норовил подсунуть горячую воду под опухшие ноги барина. Михаил Илларионович едва успевал скрыться от него за дверьми. — Не бросишь?

— Не брошу.

— Хозяин уже бегает от тебя, как Наполеон от Раевского.

— Позволю себе доложить, што мне барина ноги поважнее будут всяких там тараканов запечных.

— Так Михаил Илларионович уже боится твоих компрессов как пациент хирурга.

— Чего-о?

— Ладно, сформулирую по-другому…

— Што изволите сказывать?

Вот черт, он же не понимает таких оборотов речи, мелькнуло у меня с опозданием. Откуда простому денщику девятнадцатого века знать такие слова, как «компресс», «пациент» или «хирург»? К тому ж еще фразу «сформулирую по-другому…» Пришлось битый час разъяснять, что именно я хотел сказать этими выражениями. Тот добросовестно выслушал и, покрутив пальцем у виска, отправился с тазом разыскивать барина.

Михаил Илларионович два раза служил в Вильне военным губернатором, когда жил в ней привольно и нескучно. Помнится, я в те годы тоже проводил время здесь не напрасно. И вот мы приехали в Вильну в третий раз. Теперь мой хозяин был главнокомандующим русскими войсками, перед которыми бежали разгромленные остатки «великой армии».

На площадях горели костры, мороз начинал свое шествие к концу осени.

В усадьбе нас уже ожидал адмирал Чичагов. Он был в морском вицмундире, с кортиком и фуражкой в руке, стараясь казаться независимым, гордым. Понимал, что его карьера сухопутного полководца окончена и нечего зря притворяться. Отдал фельдмаршалу строевой рапорт и вручил городские ключи.

— Поздравляю, ваша светлость, с одержанными победами, и вместе с сим благодарю вас за ваши распоряжения.