Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

— Какое придется.

— Шамбертен? — хитро улыбнулся Чичагов.

— Да, и шамбертен в том числе.

Чичагов вспомнил, что у Наполеона есть сын:

— Как ваш сынок?

— Который? У меня их три.

— Вы скромничаете, государь, у вас их, верно, больше.

— А вы, право, шутник!

— Вы ведь артиллерист, а носите, если не ошибаюсь, форму конноегеря?

— Нет, я никогда не служил в артиллерии. По росту я гожусь в вольтижеры, но сам прирожденный кавалерист.

— Вам понравилась издалека Москва?

— Я не был под Москвой. Я был только в Полоцке.

Чичагов испытующе глядел на француза в упор, отчего тот вдруг почувствовал себя неловко. Оглянулся по сторонам:

— Постойте, постойте, я, кажется, начинаю понимать! В полку мне уже говорили о сходстве с его величеством. Но не может быть! Вы, вы принимаете меня за… императора?

— А как знать, кто вы, — хищно улыбаясь, ответил Чичагов, закладывая руку за борт морского вицмундира.

— Я уже изволил вам сказать, что имею честь лишь быть похожим на императора. Я видел его в лагере в Булони вот так же близко, как вижу вас! — уже не смеясь, сказал француз.

Адмирал Чичагов выбежал вон из комнаты.

Об этом комичном случае потом несколько дней судачили в нашем лагере. Но неприятности для адмирала еще не закончились. Прибыв сюда к Березине, он впервые за все командование сухопутными войсками увидел наступающего врага. До сих пор в тех стычках, что он участвовал, враг не принимал крупного боя, и адмирал уже привык к легким победам. А теперь он растерялся, не знал, на что решиться: принять бой или уйти снова за реку? Пока он раздумывал, наш Платов гнал Удино к реке. Чичагов отдал приказ отступать на правый берег. Артиллерия и обозы бросились к Березине, где уже давно стояли мы, взяв под контроль все шесть переправ. Там-то на него и обрушилась конница Мюрата, прикрывавшая отъезд Наполеона в коляске. У третьего моста тотчас же образовалась давка. Всякий хотел поскорее очутиться на том берегу. Чичагов, бросив свои фургоны со столовым серебром и фарфоровой посудой, кинулся наутек. Повара и многочисленные слуги улепетывали вместе с ним. Мюрат догоняя — и догнал бы, если бы вовремя не вмешался Давыдов со своими казаками. А там подоспел и Дохтуров. Чичагова отбили под всеобщий смех наших солдат. Таким образом, он и прибыл в ставку Кутузова, хотя, если быть откровенным, то, как по мне, то толку от него не было никакого. Михаил Илларионович, поприветствовав своего давнего знакомого, лишь усмехнулся, поделившись потом со мной наедине:

— Вот, каков у нас сокол, Гришенька, сей адмирал. То мнимого Бонапартия хватает за грудки, то бежит от него, аки пятки сверкают. Помилуй бог, и сервиз свой ценный утопил в Березине, бедолажный…

Иван Ильич, сидящий тут же за моими чертежами, прыснул от смеха.

* * *

Тем временем войска постепенно умолкали. Гремучая канонада, казавшаяся нескончаемой, стихла. Коляска императора больше не попадалась нам в бинокль. Отдельные выстрелы еще раздавались в сумраке, но и они скоро заглохли. Только Березина продолжала бушевать, глотая обломки мостов, повозки и тела утопших в стремнине. К утру в лагерь стекались донесения. Пленные, дрожащие от холода и усталости, подтверждали, что у французов царит неслыханный разброд. Удино, Виктор, Не́й отрезаны друг от друга, а кавалерия Мюрата разбита генералом Витгенштейном. Артиллерия большей частью утонула. Но, как не странно, имя Наполеона все еще звучало среди них, как заклятие: «Император с нами, император выведет».

Михаил Илларионович слушал рапорты, перебирая бумаги в руках. Рядом стоял прибывший недавно с полками Петр Христианович Витгенштейн, будущий такой же генерал-фельдмаршал, как сейчас мой хозяин. Адмирал Чичагов предпочитал отмалчиваться, потерпев неудачу в пленении мнимого императора. Кутузов иногда задавал короткий вопрос, чаще всего кивал, будто и без того знал ответ. Наконец, велел собрать всех главнокомандующих. Когда все съехались — Милорадович, Дохтуров, Беннигсен, Раевский, Ермолов, хмурый и недовольный Барклай, — Кутузов сказал твердо:

— Господа, Бонапартий спасся. Да, он перешел реку, затаившись на той стороне как лиса в норе. Но, помилуй бог, вы сами видите, что от его великой армии остались лишь клочья. Сегодня мы не пленили его, — бросил забавный взгляд на Чичагова, — зато погубили его силу. Дальше не нам его преследовать, а зима добьет.

Беннигсен, не в силах сдержать раздражение, бросил:

— Но, ваша светлость, упустив его нынче, мы даем ему время собрать остатки сил и обмануть нас вновь!

— Господин генерал, — поднял руку Михаил Илларионович, — в свое время я видел, как австрийцы с нашим государем гнались за ним под Аустерлицем. Чем кончилось, помните? Теперь пусть он бежит. А как побежит на том берегу, мы его и догоним. Платов с Давыдовым уже давно тайком переправили на ту сторону своих казаков. Не знали, господа полководцы? Нет-нет, Михаил Богданович, не стоит на меня так смотреть, что вас не поставили в известность. С божьей помощью и моим повелением Платов с Давыдовым скрытно построили мосты в шести верстах отсюда, и уже заходят конницей в тыл Бонапартию. Это был секретный маневр. Прошу учесть, господа, что о нем знали только мы трое и мой адъютант Довлатов.

— Почему какой-то поручик Довлатов знал, а я, командующий четырьмя корпусами, не знал? — вспылил Беннигсен.

— Потому как он вел все мои переписки. Григорий Николаевич, если кому до сей поры неизвестно, является моей правой рукой еще со времен осады Очакова, в ту пору, когда я имел честь быть простым капитаном. Он и Иван Ильич, если вам это будет угодно.

Мне стало приятно, хотя знал, что отныне у меня появится новый круг недоброжелателей, какими когда-то были Дубинин с секунд-майором Говорухиным, еще там, под Очаковым. Господи! Как же давно это было, мать его в душу!

Вечером, когда вокруг костров снова зашумели солдаты, я вышел на пригорок. Внизу, в багровых отсветах пожарищ, все еще виднелись крупные группы беглецов на другом берегу. Над ними тянулся сизый дым, над дымом сияли холодные осенние звезды. Подумать только, сейчас в этом витке альтернативного мира, где я находился в теле Довлатова, только начало октября, а Наполеон в реальной истории должен был перейти Березину в ноябре. И мне невольно подумалось, а не здесь ли, на этом берегу, умерла та армия, которую Европа называла непобедимой?

Внутри лагеря солдаты, уставшие до изнеможения, спали прямо у костров, подложив