Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

конях ближе, увидев, как лава сомкнулась, крутясь вихрем. Баварцы, пруссаки и остатки итальянских полков, завербованных еще в Европе, отчаянно пытались вырваться, но сабли и пики крошили ряды. Давыдов, хрипя и смеясь, сам бросался вперед, зажигая своих вольнолюбивых гусар. На другом участке корпуса Даву пытались выстроить сопротивление, однако усталость и потери ломали строй. Русская пехота с криком «ура» врезалась в шеренги, и вскоре мы уже гнали французов по болотистой низине. Там вязли их сапоги, там тонули их орудия. Наконец вышли к деревне, где, говорили, находился штаб Мюрата. В самом селении уже бушевал пожар, видимо они сами подожгли избы, чтобы не оставлять нам ни крова ни пищи. Пламя пожирало крыши, дым стлался низко, и сквозь огонь мы видели силуэты бегущих.

— Скоро им и река не поможет, — бросил Голицын, вытирая закопченное лицо.

А в стане нашем все еще стояла скорбь по Багратиону. Когда мы возвращались из похода, то заезжали в ту деревню, где его хоронили. Народ, крестясь, провожал гроб, старухи причитали, мужчины стояли молча, сжимая шапки в руках. Армия Кутузова, даже те, кто никогда не видел князя близко в лицо, ощущала тяжесть утраты. Он был для всех образом храбрости, и теперь его смерть словно обязывала нас стоять еще крепче. Михаил Илларионович, сидя в походной коляске, произнес:

— Память о лучшем сыне Отечества поведет нас лучше всякого приказа. Его жертва будет нам силой.

Каждый офицер, каждый денщик, солдат, вестовой, ординарец или простой барабанщик, слышавший эти слова, теперь понимал, что впереди нашу армию ждет не менее великое испытание.

И как бы в подтверждение к этому, с того берега раздался оглушительный взрыв.

Так прощались с великим генералом пушки Раевского…

Глава 18

Эту ночь мы с Михаилом Илларионовичем провели в маленькой избе в деревне, среди корпуса Дохтурова, составляющего центр нашей армии. Войска, назначенные в обход левого крыла Мюрата, двинулись заблаговременно, с вечера. Шли со всей осторожностью, часто понукаемые капралами:

— Громко говорить не можно, огней высекать не смей.

— Хто сие велел, господин есаул? — роптали солдаты.

— Генералы наши. Мюрат хоть и в перьях, а слышит дальше, нежели видит.

Казаки оставляли жеребцов в лагере, чтоб не ржали.

— А животинка-то твоя, преизрядно соскучится, Василек.

— Ничего с ней не будет. Вторым обозом догонит.

— Не по-христиански мы поступаем, братцы азовские. Не пристало казаку пешим ходом ходить.

— Ты об этом Ермолову сказывай. Все как на духу вышибет из тебя плетью-то.

— Пущай тогда покровитель наш об сенцах позаботится, потому как моя кляча только свеженькое жует по утрам.

Погода благоприятствовала скрытному движению войск. Дождя не было, на сырой земле не слышалось ни топота ног, ни стука орудийных колес. Иван Ильич самолично приготовил коляску, куда должен был сесть мой хозяин. Я подготавливал последние сводки, Голицын носился где-то по аванпостам, а полковник Резвой был в войсках. Лишь Прохор, всегда недовольный, все время норовил подсунуть фельдмаршалу свой незыблемый таз с горячей водой, да новый штабной адъютант Граббе собирал со стола документы. С левой стороны деревушки слышался походный шаг частей Милорадовича. Когда обходные колонны тронулись, фельдмаршал вздохнул с облегчением.

— Вот, значит, оно каково, Гришенька. И Беннигсен, и надоедливый, чванливый этот англичанин Вильсон, и держащий камень за пазухой Ермолов, все мои недоброжелатели потянулись к правому флангу. Завтра исполнится их желание.

— Какое, Михайло Ларионыч?

— А разве не наблюдаешь, голубчик? Русская армия-то уже, поди, наступает. Последние денечки мы что делали? Правильно! Громили Мюрата, Даву и всех остальных. Сегодня что будем делать? Громить Удино, Нея, Виктора. И все это с божьим наветом, скажу я тебе.

На рассвете мы ждали канонады с правого фланга. Но день начинался, а, к удивлению всех, ни пушечных, ни ружейных выстрелов не было слышно.

Михаил Илларионович забеспокоился. Что-то случилось, атака явно запаздывала.

К правому флангу поскакали Толь, Коновницын, Кайсаров, Резвой, потом их догнал юный Саша Голицын. Возле Михаила Илларионовича остались одни вестовые, Иван Ильич, ординарцы и я в том числе. Новый штабной адъютант Граббе расстелил на барабане карту похода. Березина на ней обозначалась уже как взятый нами форпост. Послышались беспорядочные выстрелы. С правого фланга прискакал первый ординарец с донесением. Вести были не из приятных. Оказывается, пехота за целую ночь не смогла подойти к назначенному месту, сбилась с пути и опоздала. На опушке леса собрались одни казаки Платова, причем сам генерал в этот момент огибал Мюрата с холмов. Когда рассвело, его казаки стали опасаться, что французы увидят их, и сами ударили в лоб по врагу.

— Ну, соколики, тут грех их винить, — подобрел Михаил Илларионович. — Потребно наградить, нежели отваге учить. Так Суворов наш батюшка сказывал, мир его праху.

Итогом лобовой атаки было то, что кирасиры Мюрата были смяты вчистую, бежав от казаков без оглядки.

— Кто успел оседлать коня, а кто так, на голую спину вскочил, — доложил вестовой.

Но, как оказалось позднее, казаки, захватив лагерь, напрасно задержались в нем. Мюрат успел собрать силы для отпора, ударив сразу с двух боков. Я видел, как хозяин пришел в раздражение от такой вести. Штабные офицеры вполголоса обсуждали происшествие:

— Как же предпринимать такую викторию без проводников? Ночь ведь темная, осенняя, сквозь нее и комар носа своего не увидит.

— Надо было расставить на дорогах людей!

— Опять во всем виноват этот рыжий Беннигсен, доложу я вам, господа…

С левого фланга приехал быстрый Милорадович.

— У вас у всех на языке одно, ваша светлость. Атаковать.

От Коновницына примчался адъютант:

— Багговут убит!

Михаил Илларионович представил себе милого толстяка Карла Федоровича Багговута. Опечалился, вспомнив недавно утраченного Багратиона.

— Ах, как жаль! И верный добряк Карл Федорыч вслед за Петром Иванычем. Кто принял команду?

— Командир семнадцатой пехотной дивизии генерал-лейтенант Олсуфьев.

Запиши, Григорий Николаевич, повеление, — тоскливо обратился ко мне. — Приказ шестому корпусу и кавалерии барона Корфа двинуться к третьей переправе, где может быть сам Бонапартий в коляске.

Вся излучина Березины в эти дни представляла настоящее столпотворение, похожее на Великий исход. По сто тысяч войск с обеих сторон каждую секунду обменивались атаками, взрывами, наскоками друг на друга. Наши били тех, а те крошили наших солдат. Шесть наведенных наспех мостов ежеминутно подвергались огню. Как только возникали пробоины, саперы тут же бросались наводить новые понтоны. По шести переправам уходили на ту сторону полки Удино, Понятовского,