Спасти детей из 41-го - Анатолий Федорович Дроздов

на бетоне, Вашкевич ошарашенно смотрел на стенку гаража, за которой еще мгновение назад летали пули и гремели выстрелы. Рядом стонал Олег, получивший осколочные ранения от гранаты. Андрей не шевелился. Операция закончилась совсем не так, запланировали в штабе…

* * *

Из книги Артема Драбкина «Я дрался в 41-м»

Резвых Владимир Кузьмич, комиссар партизанской бригады «За Родину!», кавалер Ордена Боевого Красного Знамени и медали «За Отвагу».

— Расскажите о первых боевых операциях, Владимир Кузьмич.

— Летом 1941 года была растерянность, что скрывать. Немцы неслись вглубь страны, казалось: что их остановит? Вернее, кто? Конечно, нам хотелось верить: Красная Армия их разобьет, вернет фронт к прежним границам и погонит эту нечисть прочь… Но проходила неделя за неделей, и становилось только хуже. Наш взвод связи, попавший в окружение, шел по лесам к своим. Новости узнавали, заходя в деревни, но сельчане мало знали. Говорили: Минск немцы взяли, на очереди — Могилев, Смоленск… Уныние царило — вам не передать.

— Сами не пытались нападать на оккупантов, устраивать засады, обстреливать колонны?

— Какое там! Боеприпасов кот наплакал. К тому же понимали: вояки мы хреновые. Связисты… А вот на фронте пригодимся. Умеющие обращаться с радиостанциями, тянуть линии связи, работать на ключе всегда нужны в армии. Да и боялись мы, чего скрывать. Представь, когда воюет полк, дивизия, нас много… На миру и смерть красна. А в лесу? Любая рана — и конец, о твоей судьбе даже родные не узнают. Да что там рана, нога подвернутая и невозможность далее шагать — считай, что приговор. Оружия было мало, шесть или семь винтовок на всех и мой наган. Такая себе армия.

— Что изменилось в ночь на 14 июля?

— Минск мы обошли и выбрались к селу южнее города. Намеревались с темнотой пробраться к окраинным домам, попросить еды, узнать — далеко ли немцы. Заночевали у опушки леса. Отрыли ямку, развели костер. Выше — натянули плащ-палатку. Если в ямке и ночь темная — огня не видно. Я часовым был, пока другие спали. И вдруг — шум, стрельба! Не рядом, а в селе. К нему дорожка шла. А по той дорожке вдруг кто-то как бросится на меня из темноты!

— Кто бросился?

— Пацан, лет 15-и. Попозже познакомились, Яськой его звали. Детдомовский. Его дружки с ним тоже вышли. Сказали, что у них в детдоме началось что-то страшное: из потолка на них полилась кровь. Наверное, показалось, или придумали себе дети. Но сбежали вовремя, там нешуточный бой разгорелся, потом и зарево поднялось — горело что-то. Мальчишки с собой хлеба принесли, картошки, лука, с нами поделились. Не оставлять же их… Забрали. На каждого из взрослых пришлось по одному бедовому. Самых младших пристроили по деревням, мимо которых проходили. Их брали — хорошие люди белорусы. У самих-то ртов полный двор, но не отказывали… С нами остались двое — Яська Седов и его дружок Коля Бесфамильный, они бросать нас отказались. Скажешь, дети — обуза? А вот нисколько! Они разведывали нам обстановку в деревнях, мимо которых проходили — есть ли немцы? Кто обратит внимание на пацана? Продукты приносили — им охотнее давали, чем отступающим солдатам, нас могли и обругать. Тем более немцы листовки разбросали по деревням, в которых обещали щедрую премию за сведения о бандитах, напавших на детдом в Самохваловичах. Кто-то мог и соблазниться, и сообщить о нас. Но люди говорили и другое: партизаны забрали деток из детдома, а немцев и полицаев постреляли. Убили очень многих, два дня их немцы хоронили. Тогда я собрал своих и сказал: фронт далеко, а немцы — близко. Кто-то же воюет и бьет врага в тылу! Наверняка наши при отступлении оставили коммунистов и комсомольцев организовать сопротивление, чтоб земля у врага горела под ногами! Достал партбилет, поднял над головой. Говорю: а мы разве не коммунисты? Не комсомольцы? Так чего же мы ждем! Ни грамма жалости врагу! Да… А что стрелять плохо умеем — так и потренируемся на немцах.

— То есть бой в Самохваловичах — не ваша заслуга.

— Не наша, врать не буду. Это позже, когда мы разрослись в отряд, собрали ополченцев, евреев, объединились с соседями в бригаду, гарнизон типа Самохвалович был бы нам на один зуб. Тогда же — нет. Со временем мы держали партизанскую зону! Немцы на нас охотились, кидали целые полки, окружали, загоняли в болота, били из минометов… А мы уходили и нападали в другом месте. И так до 1944 года, до операции «Багратион».

— А те мальчишки, которые пришли из Самохвалович, как их судьба сложилась?

— Коля погиб. Он был связным, немцы его схватили, пытали, он ни слова не сказал. Говорят, когда вели на виселицу, он еле шел, но под петлей сказал: «Бог все видит, Бог всем воздаст». Он сын священника, вот и набрался от папаши всякой дури. А может — и не дури… Я человек не верующий, но в войну попы нам помогали, и верующих в отряде было много. Тишком молились перед боем. Мы это знали, но не мешали людям. Пускай, лишь бы немцев крепче били! Так вот, по их понятиям, пацан ушел на тот свет великомучеником. Вдруг, правда, там ему воздастся? Хороший парень был… Странно такое слышать от коммуниста, наверное, Артем?

— Странно, но нормально. Ясь выжил?

— До прихода наших — да! Бригаду расформировали, всех годных распределили по стрелковым частям. Но я с тремя ранениями к тому времени был не боец…

Историческая справка к интервью с Владимиром Резвых

Существует предположение, что на базе детского дома в Самохваловичах нацисты намеревались основать станцию отбора крови для снабжения германских госпиталей, причем получение крови немцы проводили предельно варварским методом, выкачивая ее до умерщвления доноров.

Об истории этого детдома известно крайне мало. Здание сгорело. Никакой партизанский отряд или спецгруппа НКВД не отчитались об участии в ночном бое. Практически единственным документальным свидетельством осталась упомянутая Владимиром Кузьмичом листовка с обещанием награды информаторам, сохранился единственный экземпляр.

Руины бывшего детдома снесены сразу после войны, о его существовании больше ничего не напоминает. Неизвестны фамилии и судьбы детей, оставшихся в здании после бегства группы подростков. Поскольку это были дети-сироты или бывшие беспризорники, ими после освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков никто из родственников не интересовался.

[1] Для справки. К 1939 году на территории тогдашней БССР (без Западной Белоруссии) закрыли все (!) приходы православной церкви. Свыше 2000 священников и клириков были репрессированы,