Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

А как же его обещание?! «Ничто и никто не омрачит нам эту поездку». Он обещал мне, Арсений всегда держал слово!

Но сейчас его обещание, как и те вагоны под Москвой, было разбито вдребезги. И наша новая жизнь, ещё даже не начавшись, оборвалась на полуслове…

Глава 58

Не знаю, как я добралась до дома. Помню только бледное, испуганное лицо Карпова, который, кажется, уже всё знал.

Он молча выслушал мою бессвязную, отчаянную речь:

— Это какая-то ошибка! Он жив, я сердцем чую, что жив! Мне нужно на станцию!..

Карпов пытался возражать, уговаривал меня, пугал хаосом, который царил сейчас на той станции. Но я была непреклонна.

В конце концов, стиснув зубы, он кивнул:

— Ладно. Но я не отпущу вас туда одну…

Дорога до Голицыно была для меня кошмаром. Колеса экипажа отбивали один и тот же ритм: «жив-жив-жив». Я впивалась пальцами в кожаную обивку коляски, глядя, как за окном мелькают версты.

Карпов сидел напротив, мрачный и неподвижный, как изваяние.

Станция предстала перед нами разверзнувшимся адом. В воздухе витали запахи гари, железа и чего-то сладковато-тяжелого. Повсюду сновали рабочие, которые разбирали горы искореженного дерева и металла. На перроне, на носилках, всё еще лежали тела, прикрытые брезентом.

Сердце упало в пятки, но ноги сами понесли меня вперед, к лазарету, устроенному в зале вокзала.

Карпов шел рядом, на полшага впереди меня, готовый в любую минуту броситься мне наперерез. Он всё еще был уверен в том, что способен меня остановить…

Он что-то говорил на ходу начальнику станции, но я их почти не слышала.

Неожиданно Карпов обернулся ко мне, и в его глазах я прочла приговор прежде, чем он открыл рот.

— Графиня, кажется… его нашли. Но вам не нужно этого видеть. — Карпов преградил мне дорогу с решительным видом. — Говорят, его лицо… он неузнаваем. Его сиятельство опознали только по личным вещам в кармане пиджака…

— Отойди, — выдохнула я со злостью, и мой собственный голос показался мне каким-то чужим. — Я должна его видеть.

Но Карпов даже не сдвинулся с места.

— Настасья Павловна, умоляю вас! Запомните его живым. То, что там… это уже не он.

Его жалостливый тон лишь разжег во мне дикое, безумное сопротивление. А еще надежду. Ведь если от меня что-то скрывали — значит, им есть что скрывать! Стало быть, еще не все потеряно!

Я со всей силы оттолкнула его и ринулась в специальное помещение при багажном отделении. Именно там положили тела несчастных, чьим родным предстояло самое страшное.

Там, на столе, лежало мужское тело, накрытое с головой пиджаком… из такого же темно-серого дорого сукна, как и у Арсения…

Всё перед глазами у меня поплыло, и я непроизвольно схватилась за косяк.

Карпов осторожно взял меня за локоть.

— Вот видите… Пиджак его сиятельства… Давайте, уйдем, Настасья Павловна!

Но не успел Карпов до меня дотронуться, как мой взгляд выхватил мужские пальцы, едва выглядывающие из-под полы пиджака. Крупные, волосатые, совсем не похожие на пальцы моего мужа…

С выпрыгивающим от волнения сердцем я сделала шаг и резким движением отбросила темно-серое сукно с лица мертвого человека.

То, что я увидела, вырвало из меня стон. Ведь то было даже не лицо, а какая-то кровавая маска! Черты несчастного оказались будто стертыми. Точнее, изуродованы страшным ударом. А цвет волос… он был намного светлее, чем у моего мужа!

Я отпрянула, захлебываясь от смешанных чувств.

Но одно я уже знала точно — это не он, не мой Арсений. И сердце мне подсказывало, что его не было и среди других мертвых тел, лежащих неподалеку. Я верила в это, цеплялась за эту надежду как утопающий за соломинку.

Я посмотрела на Карпова с торжествующим видом.

В этот миг дверь резко распахнулась и в комнату вбежал с черным от сажи лицом мужчина.

— Ваше Благородие! Там, у пассажирского вагона… один из выживших. Его только что вытащили из-под балки… он бредит, зовет какую-то Настасью… Говорит, что он граф… вы же тоже справлялись о каком-то графе…

Я бросилась к двери, сметая всё на своем пути. Ноги сами понесли меня в нужном направлении.

Его я увидела еще издали. Арсений лежал на носилках у развороченного вагона, около которого сновали люди.

Его лицо было бледным, в кровавых царапинах и саже. Но его глаза смотрели в небо с каким-то странным отсутствующим выражением.

— Арсений! — Я упала перед ним на колени.

Он медленно перевел на меня взгляд, и в его глазах вспыхнуло слабое, усталое узнавание. Губы Арсения дрогнули в подобии улыбки.

— Настенька… — его голос был хриплым, едва слышным. — Прости… поездка… омрачилась.

Я схватила его холодную руку, прижала к щеке, рыдая от счастья и ужаса.

— Ничего, милый. Ты жив. Это главное.

Он кивнул, и снова его взгляд стал отсутствующим.

— Странно… — произнес он задумчиво. — Я не чувствую ног, Настасья… Совсем не чувствую…

Пока мы ждали врача, который должен был осмотреть Арсения перед отправкой, ко мне подошел пожилой мужчина в разорванном сюртуке. Лицо его было иссечено мелкими порезами, но взгляд оставался ясным и твердым.

— Сударыня… — тихо начал он, кивнув в сторону носилок, где лежал, не сводя глаз с неба, Арсений.

Он-то мне и рассказал, как после того страшного гула и треска ломающихся вагонов, Арсений выводил под руки перепуганных женщин, вытаскивал за шиворот плачущего мальчишку, зацепившегося за обломок сиденья.

— Он и того господина нашел, — голос рассказчика дрогнул. — Того, что в первом классе ехал… Не понятно, в чём душа еще держалась… но он в сознании еще тогда был. А ваш муж выволок его на чистое место, на насыпь, пытался перевязать чем-то. А тот схватил его за рукав, что-то прошептал и… отдал Богу душу. Отошел. Ваш тогда снял свой пиджак и аккуратно, с почтением, накрыл ему лицо. А потом он снова бросился туда, в самую гущу, там-то балка на него и сорвалась…

Вскоре поезд уже мчал нас в Петербург. Арсений дремал, сдерживая в себе невыносимую боль. И каждый стук колес отдавался в моем сердце одним словом: Склифосовский. Только он в силах нам помочь. Он спас Феденьку, когда другие врачи лишь разводили руками.

А сейчас мальчуган прилежно учился и на здоровье даже не жаловался, ведь я постоянно справлялась о мальчике у Дарьи. И всё благодаря Николаю Васильевичу…

Петербург встретил нас хмурым небом. Профессор, узнав о случившемся, принял нас немедля.

— Как поживает тот сорванец? — Склифосовский бросил