Боярский сын. Отрок - Алексей Владимирович Калинин

Обычно эти мохнатые твари не убивали детей сразу. Они оставляли их на сладкое. В качестве десерта. Сначала они забавлялись с родителями, заставляя детей смотреть на это первобытное, кровавое безумие. Питались их липким, удушающим страхом.

Мы с Демьяном тогда ворвались в полуразрушенную, дымящуюся избу. В подполе, забившись в самый темный угол за бочками с картошкой, сидели трое ребятишек. Перемазанные в саже, с широко распахнутыми глазами, в которых плескался такой хтонический ужас, что у меня перехватило дыхание. Возраст — примерно такой же, как сейчас у этих мезинцевских отпрысков.

Они даже не плакали. Они просто тихо, на одной ноте, скулили. А наверху, на остатках деревянного пола, валялись растерзанные куски того, что когда-то было их матерью и отцом.

Едва мы успели вытащить детей из подпола, укутав их в свои куртки, как снаружи раздался вой. Нас учуяли.

На нас тогда вышло полтора десятка тварей. Пятнадцать матерых, облезлых, обезумевших от крови оборотней против двух ведарей. И трое перепуганных детей за спиной. Щадить нас никто не собирался. Но и мы никого из тварей не пощадили. Это была поистине мясорубка. Мы тогда выжили лишь чудом, залив двор кровью по щиколотку. Потом вывели детей, сдали их в заботливые руки, но… этот детский скулеж въелся мне в подкорку навсегда.

От мрачных мыслей и фантомного запаха горелой шерсти меня резко вывел болезненный тычок локтем под ребра.

Я вздрогнул и вынырнул из воспоминаний. Яромир, стоявший рядом, смотрел на меня округленными глазами и незаметно, но настойчиво кивал в сторону стола.

Я моргнул, фокусируя взгляд.

Оказывается, я настолько глубоко ушел в себя, что напрочь выпал из реальности и пропустил момент, когда в кабинете наступила тишина. Тишина, в которой Император задал мне вопрос.

— Елисей Святославович, вы меня слышите? — голос Ивана Вячеславовича был спокойным, но с легкой ноткой раздражения. Он смотрел прямо на меня.

Я прочистил горло и слегка склонил голову:

— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. Задумался о тяжести последствий. Не сочтите за неуважение.

— Сделаю скостку, Елисей Святославович, — сказал Государь, сцепив пальцы перед собой. — Суд чести выигран вами. Жизни, земли и судьбы рода Мезинцевых теперь принадлежат вам по праву крови и меча. Что вы, как триумфатор, намерены сделать с Константином Егоровичем и его семьей? Решайте. Ваше слово будет исполнено немедленно.

Я нахмурился.

Твою ж мать. Вот это поворот. Одно дело махать ножом на арене, где всё просто — либо ты, либо тебя. Другое дело — стоять в императорском кабинете и играть в судью Дредда, решая, кому жить, а кому гнить.

Я бросил быстрый взгляд на отца. Святослав Васильевич сидел неподвижно, но его глаза красноречиво говорили: «Твоя победа — твое решение. Не опозорься».

Я попытался было соскочить с этой скользкой темы.

— Государь… — осторожно начал я, подбирая слова. — Я всего лишь адепт первого курса. Мое дело — защищать честь рода везде, где бы то ни было. Вершить же правосудие и распоряжаться судьбами целого рода — это бремя, которое я с радостью бы уступил моему отцу, как главе семьи Ярославских. Его мудрость…

— Оставьте эти словесные кружева для балов, адепт! — резко, словно ударив хлыстом, прикрикнул Император.

Его голос зазвенел сталью. Наследники престола чуть подались вперёд.

Иван Вячеславович тоже чуть наклонился, его глаза впились в меня.

— Драться, махать ножами и бросать огненные дуги на потеху публике — это, при определенной выучке, легко. Но это удел солдат, — жестко произнес монарх. — А вот распоряжаться судьбами живых людей, принимать решения, от которых зависят жизни — это наука куда более трудная, жестокая и горькая. Вы приняли смертельный вызов. Вы победили. Извольте нести тяжесть своей победы до конца. Каков ваш вердикт?

Щелк.

Пазл в моей голове окончательно сложился.

Я посмотрел на сыновей Императора, чьи лица оставались каменными. Посмотрел на принцессу Марию.

Этот спектакль… Этот жалкий, окровавленный Мезинцев на ковре. Плачущие дети. И я, поставленный перед выбором.

Всё это было устроено не ради наказания. Это был наглядный, жестокий урок, который Император решил преподнести своим детям-наследникам. Урок анатомии власти. Он хотел показать им на живом примере, как тяжело судить людей. Как тяжело принимать решения, особенно когда ты смотришь в заплаканные, полные ужаса глаза детей.

Император хотел показать своим детям, что власть — это не только балы и приёмы. Власть — это умение перешагнуть через чужие слезы ради высшей цели.

И сейчас Император проверял меня. Смогу ли я пройти этот тест? Смогу ли я стать тем, с кем корона сможет иметь дело в будущем?

Я нахмурился, чувствуя, как тяжелеют плечи от груза ответственности. В самом деле, выбор был дерьмовым.

С одной стороны, плачущие дети, которые ни в чем не виноваты. С другой стороны… Константин Мезинцев. Лицемерная, жадная гнида, которая разводила нежить под боком у столицы, наняла головорезов, чтобы меня убить, и устроила штурм складов, где погибли несколько наших парней. Несколько хороших мужиков, у которых тоже были семьи.

И простить эту тварь я не имел никакого морального права!

Мой внутренний ведарь холодно и расчетливо взвесил все «за» и «против».

Я набрал в грудь побольше воздуха. Выпрямил спину и посмотрел прямо в глаза Императору. Мой голос прозвучал ровно, громко и без малейшей тени сомнения.

— Ваше Императорское Величество, если вы спрашиваете меня о решении, то… — я указал кивком головы на бессознательную тушу Константина Егоровича, над которой всё еще скулила жена. — Боярина Мезинцева следует немедленно лишить всех привилегий и отправить на Рубеж. В самые горячие точки, без права помилования. Пусть до конца своих дней искупает свою вину кровью, защищая Империю от тварей Опасных земель. Это мой приговор.

Я сделал крошечную паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Однако, — я перевел взгляд на жмущихся в углу детей, — этот приговор я выношу только и исключительно для него одного. Жена и его дети не вступали со мной в смертельные дрязги. Они не отдавали приказов на убийство моих людей. Воевать с женщинами и младенцами — ниже чести рода Ярославских. Тем более, что сам я ещё не женат и детей не имею. Так что вряд ли могу распоряжаться их жизнями, не зная каково это — лишаться таких родных. Могу ли я их дальнейшую судьбу всецело и полностью оставить на Вашу, Государь, мудрую и