Новые опасные видения - Харлан Эллисон

как можно меньше. А если приходится, то из-за крупных габаритов ехать надо очень медленно и только по конкретным трассам. Когда мы едем, люди всегда останавливаются, чтобы посмотреть вслед, и иногда я слышу, как зеваки на верандах зовут из дома остальных. По-моему, особенно людей интересуют три крыла «фоккера», и очень редко его видит ветеран войны – почти всегда с курительной трубкой и тросточкой. Если я их слышу, они говорят глупости, но мне нравится, как у них загорается свет в глазах.

В основном «фоккер» просто стоит в ангаре на аэродроме, и, когда я еду полетать, ничем не отличаюсь от любого другого человека. На дверце моего пикапа нарисован черный крест, но вам бы он ничего не сказал. Наверное, ничего бы не сказал, даже если бы вы видели меня в тот день, когда я заметил воздушный шар.

Был день в начале весны, когда воздух напоен очень свежим и прямо-таки неописуемым ощущением. За три дня до того я вылетал в первый раз в том году, по дороге после работы, – погода была плоховата, света не хватало; словом, на самом деле зимняя погода. А теперь была суббота, и все изменилось. Помню, как развевался мой шарф, когда я еще просто стоял на поле и беседовал с механиком.

Ветер был удачный, попутный вдоль всего летного поля, забирался под крылья «фоккера» и отрывал его от земли, как воздушный змей, когда мы еще не успели подняться и на сотню футов. Потом я сделал медленный поворот, хорошенько рассмотрев летное поле, где как раз прорастала зеленая трава, и поправил очки-консервы.

Вы когда-нибудь выглядывали из открытого кокпита и видели, как дрожат подкосы крыла, а далеко внизу покачивается земля? Это ни с чем не сравнится. Я потянул ручку управления на себя, прибавил оборотов и забирал выше и выше, пока не смотрел на птиц сверху вниз и уже не отличал, под какой крошечной крышей внизу мой дом, а под какой – фабрика, где я работал. Потом я забыл о земле и глазел вверх и по сторонам, особенно не забывая оглянуться через плечо и посматривать в сторону солнца, где любили зависнуть, словно стрекозы, истребители S.E.5 Королевского летного корпуса[45], невидимые против света.

А потом я оглянулся и увидел почти на самом горизонте рыжую точку. Тогда я, конечно, не знал, что это; но махнул остальным пилотам своего ягдстаффеля[46] и развернулся к ней; «фоккер» азартно взревел. Точка двигалась на ветру, то есть почти прямо передо мной, но это лишь значило, что «фоккер» подгоняло ветром, и мы помчали прямо на нее – поднимаясь все выше.

На самом деле точка оказалась не оранжево-красной, как мне показалось вначале. А скорее тысячи цветов и оттенков, где преобладали красный, желтый и белый. Я круто взлетел к ней, потянув ручку на себя чуть ли не до конца. Из-за этого я не сразу заметил корзину. Потом выровнялся и начал кружить на расстоянии. Тогда я и понял, что это воздушный шар. А потом понял, что он очень старомодного вида, с плетеной корзиной для пассажиров, и в корзине кто-то есть. Тогда меня больше увлекло буйство красок, и я медленно приближался по кругу, пока не разглядел их получше – голубые и черные оттенки пасхальных яиц вдобавок к красным, белым и желтым.

Только увидев девушку, я все понял. Это она была пассажиркой – красавица в кринолине, с длинными каштановыми кудрями, ниспадавшими ей на обнаженные плечи. Она мне помахала – и я все понял.

Шар сшили дамы из Ричмонда для армии конфедератов – из собственных шелковых платьев. Я вспомнил, как об этом читал. Девушка в корзине послала мне воздушный поцелуй, а я помахал в ответ, стараясь донести, что ни один человек под моим командованием не причинит ей вреда; что мы приняли ее за французский или итальянский разведывательный аэростат, но в будущем ей нечего страшиться оружия на службе кайзеровского Флюгцойгмайстерай[47].

Я еще покружил рядом, и она медленно поворачивалась в корзине, следуя за мной взглядом, и мы пообщались, как могли, жестами и улыбками. Наконец, когда топливо было на исходе, я дал ей знать, что должен улетать. Она достала откуда-то из корзины бесформенную бурую бутылку с пробкой. Я приблизился еще, в крутом вираже, пока не разглядел желтую осыпающуюся этикетку. Это был один из первых безалкогольных напитков массового производства, оригинальная бутылка. На моих глазах она ее откупорила, отпила и подняла в знак тоста мне.

Затем мне пришлось улетать. До аэродрома я дотянул, но сесть пришлось за полкилометра от него, когда прогорели последние капли топлива. Естественно, я тут же заправил «фоккер» и поднялся опять, но больше ее шара найти не мог.

Так я его и не нашел, хотя взлетаю почти каждый день, когда позволяет погода. Ничего, кроме пустого неба и пары истребителей. Сказать по правде, иногда я задаюсь вопросом: вдруг все бы изменилось, если бы я покрыл «фоккер» оригинальным, воспламеняемым лаком. Настолько она была подлинная. Порой под вечер кажется, что я вижу ее вдали, над облаками, и мчусь как можно скорее под безмолвным небосводом, до конца раскрыв дроссельную заслонку, пока вокруг меня дрожит «фоккер»; но это всего лишь солнце.

3: Loco Parentis

ПАПА. Он прекрасен, правда?

МАМА. Такой новый и непоцарапанный! Как машина в автосалоне или турбина, которую еще ни разу не включали! Как новенькие часы!

ПАПА. Ты преувеличиваешь, да? Хочешь что-то сказать?

МАМА. Хочу сказать только то, что он прекрасен, как и сказал ты. И хватит чесаться.

МЕДСЕСТРА. Скажите, он милый? Только ему всего десять месяцев. Ему нужна всяческая забота. Его надо чистить и кормить.

ПАПА. О, я об этом знаю все. Я наблюдал.

МАМА. Ты хотел сказать, мы знаем все.

МЕДСЕСТРА. Уверена, вы еще научитесь. (Оставляет младенца и уходит.)

ПАПА. Что ты имела в виду под турбиной? Я слышал, из-за того, что таких пар, как мы, очень много, – которые хотят детей, но не могут их завести, – для удовлетворения их инстинкта выпускают роботов, полуживых симулякров в виде детей. Раз в месяц приезжают к ним по ночам и подменяют модель на ребенка побольше, чтобы казалось, будто он растет. Это как есть искусственные фрукты.

МАМА. Что за глупости. Но вообще-то уже научились добиваться мутации зародышевой плазмы шимпанзе (Pan satyrus), чтобы придавать человеческий облик, и создают приматов-полулюдей, чтобы пары о них заботились. Как если бы шарманка играла музыку, которую не слышит никто, кроме обезьянки шарманщика.

ПАПА (скидывает с младенца одеяло). Никакая это не обезьяна-мутант. Смотри, какие прямые у него ножки.

МАМА (трогает). Он и не робот. Пощупай, какой