Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Когда собрание расходилось, можно было слышать, как Уильям Джозеф Спенингер (доктор медицины) пробормотал сестре Марии Джозеф (Доминиканский орден, лицензированная медсестра):

– Что ж, Хатч не вечен.

Сестра Мария Джозеф покачала головой и зашуршала четками.

– Грех так говорить, доктор Спенингер. К тому же на прошлой неделе мистер Хатчинсон проходил полное обследование. У него до смешного крепкое здоровье.

Как уже упоминалось, Мэри Энн Барбер окончила медицинский колледж в 23 года и сдала экзамены с выдающимися оценками. К тому времени она уже отказала семи предложениям от шести журналов сняться в качестве Юной (почти) Голой (почти) Девы Месяца; трем студиям-мейджорам, мечтавшим экранизировать ее историю жизни, – причем две предлагали главную роль ей самой; семистам двадцати четырем предложениям руки в виде писем и телеграмм, а также шести предложениям того же от одногруппников из колледжа. Были и другие предложения, большинство – от студентов, большинство – менее формальные.

Ей пошли навстречу, чтобы она проходила интернатуру у себя дома – в медицинском центре Святой Мейнрад. Интернам полагался оклад ровно в 120 долларов ежемесячно. Доктор М. Э. Барбер приступила к работе с первого сентября.

Ровно в полночь десятого она забрала личные вещи из больницы и так же тихо переехала в давно пустующую комнату в доме ее родителей. В два ночи она вернулась на дежурство.

Ее исчезновение заметили в 20:30, когда она ассистировала (на медицинском наречии – «наблюдала») доктору Спенингеру во время пилонидальной цистэктомии у девятнадцатилетней студентки. Доктор Спенингер бросил взгляд на отчаянно жестикулирующую монашку в дверях, потом перевел взгляд на доктора Барбер. Ее глаза улыбнулись поверх маски. Он покачал монашке головой и сдвинул брови как можно суровей. Доктор Мэри Энн Барбер любезно ей улыбнулась.

– Что ей там понадобилось? – спросил доктор Спенингер на перекуре в комнате отдыха после того, что он назвал хвостоктомией. Он был очень популярен среди медсестер, интернов и ординаторов, которые называли его самым почти человечным врачом в городе.

– Наверное, узнала, что вчера ночью я съехала. В полночь.

– Съехала из больницы? Боже мой, девочка! Да ты сбежала из дома!

Она покачала своей светлой-пресветлой головой.

– Нет, доктор. Я съехала домой. Там у меня замечательная комната, хотя пахнет в ней странновато.

Он кивнул.

– Это воздух. O2 и прочее – азот, водород; не хуже меня знаешь. Никаких антисептиков. Никаких лекарств. Наверняка только ситец да нафталин от моли. Пожалуй, к этому тоже нужно привыкнуть. – Он посмотрел на нее, опустив брови. – Но ты же… приписана к этой больнице. Я имею в виду, не как интерн, а как человек. Не будем углубляться в подробности – я в больничном совете уже двадцать лет, и все двадцать у меня болит голова о печально известной Барбер. Ты не можешь уйти. У тебя здесь чертовски большой счет. Или, вернее, у твоего запальчивого, независимого, уникального, героического старого мерзавца.

Она сняла хирургическую шапочку и с сияющей улыбкой растрясла волосы.

– Нет. Вовсе нет. Я подписала документы и перевела свои счета, долги и так далее на себя со дня, когда мне исполнился двадцать один год. Я все-таки его дочь, я с ним согласна. Ему это не угодило, но стоило мне сказать слово «независимость», как он сразу замолк. В его – моем – доме это заповедь. А потом я рассказала ему о своем плане. И уж тогда он замолк окончательно – когда отсмеялся.

Доктор Спенингер подождал. Потом вздохнул, взглянул на свои часы и откинулся на спинку стула, закуривая снова. Она тоже достала сигарету; он убрал зажигалку поглубже в карман.

– Не надо тут разыгрывать из себя леди, коллега, – сказал он. – Ты же у нас слишком независима, компетентна и профессиональна, чтобы я оскорблял тебя предложением закурить. К тому же я тебя не раз пеленал. И даже счет за это не посылал. – Он понаблюдал, как змея дыма корчится у потолка. – Ну ладно, Мэри Энн, сдаюсь. Какой такой у тебя есть План?

– Был. Он уже завершен. Я начала работать здесь с первого сентября за 120 долларов в месяц. В сентябре тридцать дней. Это целых четыре американских зеленых в день.

– Ага. Позор. Мы на все готовы, чтобы не пускать молодежь в профессию, в том числе морить голодом.

– Не будем углубляться и в эту тему, о изнуренный, но богатый врачеватель. Итак, на момент вчерашней полуночи я проработала десять дней. На сорок долларов. Я съехала. И оставила на столе записку – в этом месяце выдайте мне только восемьдесят долларов. Мы в расчете.

Он закинул голову и принялся хохотать. Громко. Долго. Раскрасневшись, он наконец наклонился вперед и хлопнул по коленке. Его встревоженная подопечная напомнила о давлении. Он закивал, задыхаясь и захлебываясь.

– Ты погоди, когда об этом услышат ОНИ! Погоди, когда об этом услышит Элай Хатч! О, чудесно! Мы наконец-то спихнули с плеч дело Барбер!– Он посмотрел на нее и снова нахмурился.– Если только совет не решит с тобой судиться… хм. Об этом я позабочусь заранее. Единственный Барбер, о котором я желаю слышать отныне и впредь, – это доктор Барбер. И надеюсь больше никогда не услышать имя «Роберт С. Барбер»!

– Не очень-то это великодушно, но мы с папочкой все равно против подачек. Я обещаю вам одно: моего сына не будут звать Робе… ну, как вы сказали. Его будут звать Уильям Роберт Джозеф Барбер. Пойдет?

Доктор Уильям Джозеф Спенингер уставился на нее.

– Какой еще… сын?

Она пожала плечами.

– Ну, который однажды родится. Как раз подбираю самого многообещающего из интернов.– Она улыбнулась.– Нет, в ближайшее время я не стану пациентом гинекологии. Не раньше, чем закончу интернатуру. Да и потом, скорее всего, не раньше свадьбы.

– Слава богу. Но это наглая ложь – ты уже влюбилась в юного Криса Эндрюса и сама это знаешь. – Он задумчиво к ней присмотрелся. – Что ж. И как же ты планируешь прожить на восемьдесят долларов в этом месяце?

– Мне не придется. Я получаю сорок долларов от папы. Он говорит, счет все равно положено оплачивать ему. Мы в семье признаем свою ответственность.

Доктор Спенингер обвел рукой больницу.

– Чепуха. Твоя семья – здесь, и за последние двадцать лет я не видел здесь и двух людей, готовых принимать ответственность. И, надеюсь, ты позволишь в знак восхищения от старого ценителя девичьей красоты подарить тебе на день рождения чек ровнехонько на сорок долларов. То, что их тебе дает отец, подозрительно смахивает на подачки, а мне очень уж не хочется видеть, чтобы старый ублю… негодяй менялся. Это великий человек. Только, бога ради, ему об этом не