Новые опасные видения - Харлан Эллисон

безликий мужик, чтобы чем-то заняться между выходом собственных книжек, и которые другие безликие люди наслали наобум, чтобы подзаработать. Это великая дикая банда нас, болтающая без умолку до первого света, и если кто-нибудь из нас начинает говорить что-нибудь достаточно интересное, то мы перебивать не любим. Так что для всех, кто думает, что литература – это то, или се, или пятое, или десятое, у кого творческий кризис и хочется знать, как устроен мозг писателя, вот вам оффут и его привычки за пишмашинкой. Думаю, вы согласитесь, что получилось довольно читаемо. Вперед, энди:

„По моему определению, писатель – это самый счастливый человек на свете, потому что ему платят за то, что он любит, за хобби. Я написал роман в девять лет (про ковбоев, про что же еще?), и сразу же кучу рассказов, и роман лет в 13 (Эдгар Райс Берроуз, о чем же еще?). Еще три романа написал в колледже (делая вид, что веду конспекты на скучных лекциях). Два до сих пор читаемы. Я окончил колледж в 20.

Переход к 1967-му. Я издал несколько рассказов – ‘соляки’ и непредсказуемые соавторства; отработал несколько лет в ‘Проктор энд Гэмбл’, пока их не перерос; вложил год в страхование жизни, а потом открыл собственную компанию; стал управляющим. Внезапно, уже раз семь сказав ‘нет’, я наконец сказал ‘да’ и стал управлять тремя страховыми агентствами в трех разных городах. Носился по городам и весям. Проводил собрания тут и там. Изображал руководителя в мотелях (тоже забавная игра, и большинство игроков ее так и не перерастают). Был уважаемым членом в клубе ‘кризис дня’. Изнурял себя умственно и физически. И понимал, к чему, скорее всего, ведет ‘Алка-Зельтцер’ дважды в день. И все-таки рука об руку с усталостью шла невероятная интеллектуальная стимуляция.

По выходным мне очень нужно было развеяться.

Я развеивался перед ‘Селектриком’. (Люблю лучшую технику; ‘Мерседес’ и ‘Селектрик’, хотя от ‘Андервуда P-48’ и ‘SCM-250’, за которыми проработал по году, не видел ничего хорошего.) За полгода тяжеловесного руководства, которое венчалось – и поддерживалось – писательством по сб и вс, я создал три рассказа и 5½ романов. Они начали продаваться. Я закрыл агентства вне Морхеда. Через четыре месяца принял некоторые меры и отпустил руль ‘эндрю оффут и партнеры’ (с неограниченной ответственностью).

Наконец в августе 1970-го бросил страхование окончательно. Нарисовал несколько чертежей, потратил кучу денег и построил себе кабинет на дому, в Дурдоме.

Я проработал в страховании жизни / госпитализации семь лет. В последние 20 месяцев не продал ни одного полиса, потому что не пытался (вот он, истинный капитализм). В тот же период продал шестнадцать романов на 50 тысяч слов. Место и время действия, тема, ‘тип’ и даже стилистика (писал, например, в викторианской) варьировались.

С августа 1967 года я продал чуть меньше двух миллионов слов. В 1969-м продано 10 романов, больше полумиллиона слов. В 1970-м – 12 романов, из них четыре наконец-то с моим именем на обложке, а также пара рассказиков и статья в андеграундной газете. (Ну ладно, ладно: Screw.)

До самого недавнего времени работал по выходным, на Ай-би-эм. Начинал в субботу, где-то в 13:30, иногда чуть раньше. И писал до ужина – примерно в 18:30–19:30. Перерывы на: 1) частые вопли с просьбой принести еще кофе; 2) туалет; 3) обед – сыр и бокальчик вина. Воскресный график такой же, но без перерыва на обед. Я писал за металлическим секретарским столиком, на лестничной площадке большого старого дома.

На неделе хватало других дел: сбор материалов, редактура черновиков и вычитка. Конечно, бывают и спурты: однажды вечером в октябрьский понедельник мне пришла в голову задумка, и я набросал план романа, не отрываясь от фильма по NBC. На следующий день я его напечатал. На следующий вечер читал/менял/расширял, одним глазом следя за результатами выборов. В среду напечатал исправленное – длинный синопсис где-то в 6500 слов. В четверг напечатал первую главу, но пришлось прерваться, чтобы выступить с речью. В пятницу-субботу-воскресенье-понедельник писал и закончил во вторник. Роман сам происходил со мной, и мне нравилось его перечитывать, потому что он получался так быстро, что я не успевал задуматься, о чем он!

Прошлым летом, в июне 1970-го, я столкнулся с первым Кризисом – тем древним писательским дьяволом, о котором был столь наслышан. Глупо; ведь я САМ виноват. У романа был готов план на 2/3, я определился с концовкой (хотя и поменял, когда до нее дошел) и в предыдущие выходные закончил главу, отрывок и план. Одновременно. Очень здорово. Очень глупо. Это ХУДШЕЕ место для перерыва. Глупо. Сам себя и загнал в кризис. Причем книга-то была для меня особенной; шла не так просто, как некоторые. Про обозримое будущее, как я его вижу; провинциальный роман (я живу в Аппалачии, и большинство пишущих о деревенском Кентукки ни сном ни духом не знает, о чем сочиняет), сильно заимствующий – не считая личных наблюдений/заметок/мыслей,– из трех книг: „Территориальный императив“ (The Territorial Imperative), „Голая обезьяна“ и „Справочник по экологии“ (Environmental Handbook).

Короче, кризис. Вернувшись к роману в следующие выходные, я впервые в жизни НЕ СМОГ взять и продолжить.

Я боролся. Мой мозг давал отпор. Я ходил в туалет три раза, помыл туфли из корфама, пожалел, что на дворе не зима, чтобы сходить поколоть дрова, отделил оригинал другого только что законченного романа от копирки, походил туда-сюда, заварил еще кофе. Было ужасно. Я вспотел. (У меня не бывает испарины. Никогда. Я обливаюсь потом. И нет, не угадали: мой вес – 70 кг при росте 185.)

Я сражался. Я сидел и пытался печатать. Я рычал, ругался, чертыхался, нецензурно выражался. Без конца тыкал в клавиши. (Я печатаю тремя пальцами, один – на левой руке. Ему хуже всего.) Я не сдавался. Ну давай уже, чтоб тебя!

Я ПОБЕДИЛ! И это было ужасно. Это продлилось 45 минут, и теперь я знаю, что такое творческий кризис. Хотелось бы забыть; и я больше никогда не остановлюсь на точке!

Не думаю, что творческий кризис мне еще понадобится – главное, иметь мало-мальский самоконтроль. Идеи лезут отовсюду, ежедневно, да и кто пишет, когда не ХОЧЕТ писать?“»

С вами снова Эллисон. Теперь вы понимаете, почему я дал оффуту столько места. Как человек, который только что вышел из затяжного Творческого Кризиса (по моим меркам), Кризиса, который продлился три месяца, и я знаю, как себя чувствовал бедолага в те жуткие 45 минут.

Наглый ты сукин сын оффут, да есть писатели, кому мы и пенал подавать недостойны, а они живут с кризисом годами! Старджон пережил по меньшей