Новые опасные видения - Харлан Эллисон

мере три, насколько я знаю, и каждый длился по три года. Шекли попадает в кризисы, которые загоняют его в Коста-Браву и не подпускают к пишущей машинке по году зараз. Уильям Тенн не выходил из кризиса как минимум последние десять лет, и насколько известно только мне, выживает за счет преподавательских способностей Фила Класса[34]. Есть фэны, которые шутят, что у меня с Силвербергом кризисы длятся полчаса. Но еще настанет день, умник; тот устрашающий день, когда пересохнет в горле, когда не пишется. И тогда ты поймешь, что значат муки адские, которые даже не получается описать. Это как быть заглоданным насмерть мышами в Филадельфии. Поправляешь стол, убираешь дом, слушаешь музыку, перечитываешь Толстого, молишься, с кем-нибудь спишь, потом возвращаешься – и… ничего.

И это все не кончается и не кончается.

Пытаешься объяснить это себе, и своим друзьям, и тем, кто держит тебя за жабры со своими сроками – а тебе не верят, потому что всю творческую жизнь ты был слишком самодовольно продуктивным. И теперь существуешь один, на окраинах собственного разума – вдруг почерневшего и опустевшего. Не то чтобы нет идей. Черт, идей-то тысячи. Ты все такой же выразительный, умный, сладкоречивый, как и всегда. Просто не хочется работать. Смотришь на машинку – и глаза б ее не видели.

А потом однажды безо всякой понятной причины стена ломается. Кризис исчезает, и снова начинаешь колотить по клавишам.

И вот в этот миг, ЭНДРЮ ДЖ. БОЛЬШИМИ БУКВАМИ ЧТОБ ТЕБЯ ОФФУТ и вы все, дилетанты-неженки, которые это читают и мнят, будто писать может любой обалдуй, попомните слова Хемингуэя: «Чтобы человек стал писателем, есть три условия. Он должен писать сегодня, он должен писать завтра, он должен писать послезавтра…»

Да, оффут – писатель. Он пишет. Что и доказывает – наконец-таки – этот рассказ.

Оплата по факту

Эндрю. Дж. Оффут

Мэри Энн Барбер, доктор медицины, окончила медицинский колледж в нежном возрасте 23 лет. Ее результаты на экзаменах установили новый рекорд. Нет, она не гений. Вы о ней не знаете? Да где вы были? Из-за ее случая проводятся собрания директоров больницы и собрания персонала, ее обсуждают даже в AMA и АНА[35]. Самый важный медицинский случай в американской истории; пугающий прецедент. О ней писали, с фотографиями, «ЛАЙФ», «ЛУК», «РОДИТЕЛИ», «ЖУРНАЛ АМА», «БОЛЬНИЧНЫЕ НОВОСТИ», «СЕГОДНЯШНЕЕ ЗДОРОВЬЕ», «РИДЕРС ДАЙДЖЕСТ» – и «ФОРЧУН». Ее отец отказывался от предложений экранизировать ее биографию. Также у него брали интервью для «ИНДЕПЕНДЕНТА», «ПСИХОЛОГИИ СЕГОДНЯ», «РАМПАРТСА», «БЮЛЛЕТЕНЯ ОБЪЕКТИВИСТА» и «ПЛЕЙБОЯ».

Все началось двадцать три года назад, когда Роберт С. Барбер выиграл в своей компании конкурс по продажам и получил очень весомую премию. Незадолго до того, как Джоди должна была явить на свет их третьего ребенка. На радостях Боб Барбер предложил для Джоди частную палату. Она согласилась, и охотно. В прошлый раз она делила палату с Филоменой, матерью девяти детей. Филомена постоянно жаловалась на то, какой это ужас – быть машиной для размножения. Джоди посоветовала иметь веру – и прекратить. Филомена в ответ сообщила, что в Вере и есть корень всех ее бед.

Джоди поступила в медицинский центр Святой Мейнрад и получила в свое распоряжение целую палату вместо того, чтобы лежать вместе с другой будущей матерью согласно американскому образу жизни. Та палата стоила на десять долларов в день больше, чем покрывала групповая страховка Барбера; уединение дорогого стоит! И все-таки страховая карточка провела их мимо Привратницы – подозрительной матроны на стойке приема, чьей работой было принимать всех пациентов бесстрастно – при условии, если у них есть страховые карточки или они заметно и доказуемо нищие. Третьего не дано.

Малышка, безволосая девочка – но хотя бы с наличием схематичной зачаточной женственности, – появилась на свет после коротких родов со стандартным числом рук, ног, пальцев и так далее. Она с удовольствием продемонстрировала нормальную работу легких и гортани. Еще она немедленно принялась кормиться грудью, будто иначе и не бывает. Она процветала, не замечая, что ее малолетние соседи не узнают грудь, даже если увидят.

Между тем работницы в яслях занимались своим делом: баловали малышей, доверенных родителями, у которых не было другого выбора и которые через несколько дней удивлялись, как это ребенок мог родиться сразу избалованным. Вторая часть работы всего больничного персонала – что тогда, что сейчас, – это не подпускать самца как к избранной им самке, так и к плоду чресл его. Роберт Барбер возмутился. Он не понимал, почему ему вход воспрещен, тогда как Джоди нянчит ребенка. Ведь он их уже видел. Он их, собственно, даже считал своими.

Монашка, которую он расспрашивал, не смогла ответить.

Предположительно, часы посещения существовали, чтобы защитить пациенток от забот в виде тетушки Марты («Да-а, знала я одну, дорогая моя, ей делали такую же операцию. Царствие ей небесное, бедняжке».) и прочего подобного. Но нынешние матери не болеют. Роберту Барберу было очевидно, что разрешенные часы – и куда большее число запрещенных – существовали лишь для удобства больничного персонала, чья таинственность страдала от избытка Простолюдинов, замечающих их человечность. Естественно, предположение только укреплялось тем, что врачи, медсестры, интерны, ординаторы, волонтеры, Серые дамы, Розовые дамы[36] и Женщина с тележкой журналов и салфеток тревожили пациенток куда больше «посторонних» посетителей.

Неизбежные ежевечерние молитвы по громкой связи тоже успокаивающими не назовешь.

Но Роберта Барбера так просто не остановить. Он заметил, что в больнице, не считая пациентов, есть два типа людей: Свои – и Остальные. Остальные приходили и как будто существовали только с разрешения тех, кто носит белые туфли и больничный халат. Или маленький черный саквояж. Оставалось только, пришел к выводу Барбер, вести себя, как Свой.

И он перенял защитную окраску. Войдя в больницу уверенной походкой с собственным черным чемоданчиком, он двинулся по священным и стерильным коридорам.

– Добрый-вечер-медсестра, – бодро бросал он, едва удостаивая взглядом почтительных девушек, прыскавших с его пути. – Сестра, – говорил он не столь почтительным монашкам: в конце концов, врач или не врач, он всего лишь человек, к тому же мирянин. Но они все равно кивали и шуршали в сторону.

Так агрессивно независимый Боб Барбер презрел часы посещения на целых четыре дня подряд.

Роковой день настал без зловещих знамений в небесах. Сертифицированный член Американской магической ассоциации объявил Джоди Барбер готовой к выписке. Поблагодарив старого жреца-шамана из АМА, Боб пошел рассчитываться с кассиршей. Та правила в своей небольшой вотчине, отделенной от мира стойкой с окном, напоминавшими о банке. Она встретила его стандартным выражением лица – будто он совершил преступление.

Он не совершил.

Но собирался.

– Похоже, вы разместили жену в палате лучше, чем покрывает ваша