Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

Ответил ему сложным жестом, показал 2 пальца буквой V и сделал круг рукой в сторону своего подъезда и обратно, надеюсь он понял, что подойду через 2 минуты. А сам козлиным скоком побежал на свой 4 этаж… где же этот чертов ключ? А, вот он, быстро в комнату, быстро вытащить альбом с фотографиями, быстро взять пару штук и назад. Надеюсь Игоревич не убежал.

Нет, Игоревич не убежал, а скромно сидел на прихотливо изогнутой садово-парковой скамеечке, классике развитого социализма. Подошел, сел рядом, поздоровался за руку.

— Так что ты там говорил про свою мать? — тихим голосом спросил Игоревич.

— Сорокалет Клавдия Алексеевна, 43 года, родилась в Тамбовской области, дед по отцу был донским казаком, про остальных предков ничего не знаю, окончила пединститут, несколько лет отработала на Волыни, потом переехала сюда, работает учительницей в 160-й школе, хорошо готовит, знает много блюд из русской, украинской и еврейской кухни (квартирная хозяйка в Ковеле из них была). Фотки, если интересно, вот, — и я вытащил из кармана заготовленные фотографии. — Здесь она на Украине лет 20 назад, а это годичной давности на демонстрации…

Игоревич с интересом изучил, что я ему в руки дал, потом сказал скрипучим голосом:

— Ну ничего так… но ты же сам понимаешь, что так эти дела не делаются…

— Да понимать-то я понимаю, — с нажимом продолжил я, — но вот ты сам посмотри со стороны, какие в наших реалиях у вас шансы познакомиться? Нулевые, если не сказать меньше, ни по работе, ни после нее вы пересечься никак не сможете, очень разные среды обитания у вас. На вечера «Для тех, кому за 30», я так понимаю, ты не ходишь, да и она тоже. А тут я так сказать слегка искривлю традиционные траектории вашего существования и у вас он появится, это шанс, пусть небольшой, но… ей-богу, вы оба еще люди нестарые и заслужили 10–15 лет счастливой жизни.

— А если я ей не понравлюсь?

— Ну если да кабы… тогда значит плакать будем, и потом, я тебя умоляю, Игоревич, ты ж мужчина хоть куда, в самом расцвете сил, можно сказать, и таланта, да еще и с портфелем, а портфель, если не знаешь, дает любому мужику 100 бонусных очков сверху, — ответил я и мысленно добавил, а еще аптечку со 100 % здоровья, автомат BFG и одну несгораемую жизнь.

— И как же по-твоему произойдет наше знакомство?

— Ой же какая проблема, ну хоть так, — весело сымпровизировал я, — завтра ты меня вызываешь к себе… неважно зачем, обсудить наглядную агитацию к юбилею например… и просишь прийти с родителями, ну то есть с родителем, райком типа хочет познакомиться с семьей молодого реформатора. А во время беседы мне неожиданно звонят, что-то там случилось у нас допустим, это я тоже организую, я исчезаю, а вы продолжаете беседу. Как-то так вот…

— Ну не знаю, не знаю… надо подумать, — протянул Игоревич.

— Думай, как надумаешь, дай знать… кстати давно все хотел спросить, имя у тебя такое оригинальное, Станислав, и фамилия тоже — не из поляков будешь?

— Угадал — наполовину, отец поляк, мать украинка.

— Может ты и родился где-то в тех же местах, что и я? Не в Ковеле?

— Рядом, Ровненская область… я ведь под Волынскую резню попал, — со вздохом продолжил он, — слышал про такое?

— Откуда, Игоревич, расскажи…

— В 43 году вы, украинцы (я русский, просто родился там — сразу возразил я), ну ладно, просто украинцы, добрые и отзывчивые, резали тогда нас, поляков, как кур.

— А за что?

— За то, что поляки. Мне повезло, мать посадила меня с младшим братом на телегу и свезла в глухой лес, там у нас какой-то родственник лесником работал, а вот нашу деревню почти всю вырезали.

— Ну дела… — только и нашелся, что ответить, я. — А кстати, что мы все о нас, да о нас — у тебя-то как жизнь, как работа, здоровье?

— На здоровье не обижаюсь, спасибо, а на работе обычная текучка… да, Конституцию же скоро новую примут, вот немного больше дел в связи с ней.

— Дадада, — вспомнил я, что хотел сказать, — насчет Конституции… там же ведь новый праздничный день объявят, я слышал.

— Ну наверно объявят.

— Это я к тому, что у нас же музыкальный коллектив можно сказать простаивает без дела, мы же там штук 5 новых песен разучили, а тут такой повод… может мы концерт устроим в этот день, а? Зашел бы, послушал наши песенки-то, а? Или прислал бы кого-нибудь ответственного.

— Ладно, порешаем этот вопрос. Что за песни-то?

— Народные, Игоревич, народные. В моей обработке.

— Ты и песни сочинять умеешь?

— Ну не зря же 5 лет в музыкалку отходил, 5 лет это срок… а как все-таки насчет завтрашней встречи?

— Помнишь, мы с тобой про альтруизм говорили, так теперь твоя очередь — зачем тебе, Сергуня, это надо? Давай колись, только без вранья…

Я вздохнул и начал колоться:

— Понимаешь, Игоревич, я уже вырос и хочу жить один… понимаешь? Мама хороший человек, но вдвоем нам тесно и неудобно…

Игоревич сначала погрозил мне пальцем, а потом довольно сказал:

— Вот теперь верю. Анюту поди свою приводить некуда?

— Ну и это тоже, — легко согласился я.

— Хорошо, действуем по твоему хитрому плану… далеко ты пойдешь, Сергуня, очень далеко.

— Есть пойти далеко, — молодцевато ответил я, — разрешите выполнять?

— Кстати, все хотел спросить, откуда у тебя эти словечки военные все время вылетают?

— Так отец же офицер у меня, я хоть и мелкий был, но помню, как к нему однополчане заходили, пили водку и ругались на нерадивых солдат и что вещевое довольствие задерживают. Наверно оттуда.

На этой оптимистической ноте мы и расстались с Игоревичем. Потом я еще скатался на вокзал, заложил в ячейку книжки и отзвонился Евтушенке. И еще потом провожал Анюту через парк, отдал ей купленный в Ворсме крестик, но она опять все больше помалкивала. А потом спать пора было, сочинил только дневное резюме перед засыпанием:

Перед глазами скачут сиськи Инны,

Как апельсины,

Но эта штука у меня длиннее,

Чем у Андрея.

Четыре бетховенских удара

Утром продрал глаза, пошел на кухню поставить чайник, а там значит сидит у своего стола дядя Федор, тоже чай пьет и смотрит одним глазом на улицу. Ну и я заглянул через его плечо — во дворе стоял милицейский УАЗик, а рядом сосредоточенно писали что-то на планшетах целых два милиционера, сержант и