АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

Церковь Николы ничуть не изменилась с моего первого сюда визита. Каменная, приземистая, с облупившейся местами побелкой. Но мне было нужно не в сам храм, а в небольшое строение рядом, которое служило канцелярией.

Внутри царил полумрак. Единственное окно, забранное кованой решеткой, давало мало света, и помещение освещала керосиновая лампа с зеленым стеклянным абажуром на залитом чернилами деревянном столе.

У стены стоял громоздкий шкаф темного дерева, похожий на аптекарский. За пыльными стеклами виднелись корешки огромных книг. Это и был архив метрических книг. Сам воздух здесь кажется спертым и пропитанным вековой пылью.

Отец Василий, одетый в теплую рясу и старую камилавку, держал в руках медный чайник и собирался пить чай.

Я снял котелок и слегка поклонился.

— Здравствуйте, отец Василий, — сказал я. — Я Аркадий Голенев, помните меня?

— Как же, как же, припоминаю, — отец Василий с неохотой отставил чайник и уставился на меня слегка воспаленными тревожными глазами. — Что тебя на этот раз ко мне привело, голубчик? Опять станете вопросы свои каверзные задавать?

— Нет, батюшка, — я покачал головой. — Выпись мне нужна из метрической книги. О смерти отца. Вроде бы в марте прошлого года это случилось?

— Да, скорбное дело… — отец Василий вздохнул и перекрестился. — Степан! Степан, слышишь? Достань-ка книгу за прошлый, 1887 год.

Дьячок Степан, прикорнувший в уголке, вздрогнул, с грохотом вскочил и начал копаться в шкафу, бормоча под нос:

— За прошлый год… За прошлый… Так, вот она, часть третья, об умерших…

Он извлек тяжелую книгу в кожаном переплете. Обложка потертая, с медными уголками. Степан положил ее на конторку рядом с лампой. В книге сотни страниц, разлинованных от руки. Страницы желтые, шершавые. Дьячок начал их перелистывать, облизывая палец.

— Март… март месяц… Вот она, статья о умерших. Так-с… «Илья Аркадьев сын Голенев, дворянин, сорока двух лет…» Тут.

Я видел слегка угловатые строчки, выведенные коричневыми чернилами. Строчки немного расплылись от времени или из-за дешевых чернил. Дьячок тыкал пальцем в запись, не давая мне самому вчитаться в подробности.

Отец Василий надел очки и прочитал:

— «…Илья Аркадьевич Голенев, в возрасте сорока двух лет. Причина смерти: горячка тифозная. Исповедован и приобщен Святых Тайн. Погребение совершал священник Михаил Воздвиженский с причтом на городском кладбище». Все честь по чести. Ты, Аркадий Ильич, крепись. Бог дал, Бог и взял.

— Вам, Аркадий Ильич, стало быть, гербовую выпись? — деловито спросил дьячок. — Для дворянской опеки или в гимназию?

— Да, гербовую, — кивнул я. — Для опеки и по делам наследства.

— Пиши без помарок, — назидательно сказал отец Василий Степану. — «Выпись из метрической книги…»

Степан обмакнул перо в чернильницу-непроливайку и начал старательно выводить буквы, высунув язык от усердия. Я слушал скрип пера и мерное тиканье ходиков за шкафом. «Очень удобный диагноз, — думал я. — Горячка в эти годы косила людей исправно, и в книге эта запись выглядит сухо и буднично, среди десятков таких же смертей крестьян, мещан и солдат». И погребение быстрое по понятным причинам.

— С тебя, Аркадий Ильич, как сыну дворянина и прихожанина нашего, много мы не возьмем, — проговорил отец Василий мягко и отечески. — Только чтобы казне не в убыток. За гербовый лист — пятнадцать копеек. За труд писца и печать церковную положишь рубль серебром. Это меньше, чем с чужих просить, но порядок есть порядок.

Я молча расплатился. Когда чернила высохли, Степан присыпал их мелким песком из жестяной банки, сдул, а затем священник достал из стола тяжелую медную церковную печать на деревянной ручке. Он подышал на нее и с силой прижал к бумаге в двух местах: под текстом и на подписи. Потом поставил размашистую подпись.

— Вот, держи, Аркадий Ильич, — он протянул мне сложенный лист бумаги. — Не помни лиха. За батюшку твоего я сегодня свечу поставлю и панихидку отслужу, не сомневайся. А ты заходи, на Пасху-то, причастись. Скоро уж, Светлое Воскресенье.

Я вышел на воздух. Версия Анны подтвердилась. Пожалуй, теперь у меня появился повод нанести визит заезжему доктору Штольцу. Если раньше я не собирался получать справку о душевном и физическом здоровье, то сейчас она послужит отличным поводом для нашего разговора.

Уездная врачебная управа помещалась в старом каменном доме с облупившимися колоннами. В сенях пахло вовсе не медикаментами, как я ожидал, а кислой капустой, карболкой и сырым деревом.

Я поднялся на второй этаж, стараясь не касаться перил, липких от лака и времени. Губернскому доктору, как важной персоне, отвели угловой кабинет с окнами на два света. Дверь была приотворена.

Доктор Штольц оказался рослым, с седеющими висками, выбритым лицом и холеными бакенбардами, которые делали его похожим на англичанина. Пахло от него не больницей, а дорогим табаком и лавандовой водой. На столе, среди склянок и реторт, стоял дорожный несессер красного дерева. Печать и пресс-папье лежали наготове.

— Аркадий Ильич Голенев, полагаю? — он мельком взглянул на меня поверх золотого пенсне и тут же вновь уткнулся в бумагу. — Я ждал вас еще вчера.

Я сел на предложенный венский стул с протертым сиденьем и положил котелок на колено.

— Я по поручению Сергея Аполлоновича, — сказал я. — Мне надо получить медицинское свидетельство о здравии и, так сказать, отсутствии меланхолии…

— Да-да, я знаю, — перебил меня доктор и потянулся к перу. — Эмансипация — дело благое. Юноша с вашим положением должен сам распоряжаться капиталами.

— Я весьма признателен вам за быстроту, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал по-мальчишески наивно. — Особенно в такую погоду. Вы ведь, говорят, проездом? Путь, верно, держите в губернию?

— Да, в Симбирск, но крюк изрядный пришлось сделать, — не отрываясь от писанины, сказал доктор. — Работы много, эпидемия скарлатины, знаете ли.

Я чуть подался вперед, разглядывая его дорожный саквояж.

— Удивительное дело, герр Штольц, — я нарочно использовал немецкое обращение, чтобы польстить ему или чуть сбить с толку. — Ваше ремесло — это ведь, по сути, высшая юриспруденция природы. Вы, как и мы, правоведы, имеете дело с фактами, уликами и свидетельскими показаниями. Только наши улики — слова и бумаги, а ваши — тело и симптомы.

Штольц поднял голову. Сравнение пришлось ему по вкусу. Он кивнул, поправляя манжет:

— Остроумное замечание. В чем-то вы правы. Диагностика требует дедукции.

— Вот и я о том же, — я позволил себе легкую, почти светскую улыбку. — Но есть одна правовая коллизия, которая меня, как будущего юриста, крайне занимает. И в связи с вашим приездом, я вспомнил о ней. Боюсь, мой опекун, человек старой закалки, не разделяет моей любознательности, и я не